четырех лет, одетая родителями в сарафан с накрученной на голове модной прической (которую они, несмотря на ее долгий плач, настрого запретили портить), подошла к мальчикам. Деревянные стены песочницы были нагреты солнцем. Лучи особенно сильно отражались от машин, красивых и не очень, от которых пахло поездками в деревню, бензином и чем-то родным. Скоро будет обед, который разогреет мама. Настя улыбается: ее не покидает мысль, что этот день никогда не прекратится.
Подождав немного, будто подчеркивая, что ради приличия, он остановил ее жестом и начал сам трахать в рот. Она картинно хрюкала, как в порнофильмах, которые в ихнем заведении брали за образец. Его распирало засмеяться прямо сейчас, но он все вставлял и вставлял член ей в рот, наращивая темп. И все-то она понимала, что он хотел, чтобы она испытала: секс не доставлял ему никакого удовольствия, ровным счетом никакого, и он тотчас бы лучше стал дрочить себе рукой, а не ртом некрасивой женщины, но факт того, что она вот исполняет то, что ему в действительности не нужно, а особливо осознание ей этого факта — о, это его действительно возбуждало, но не сексуально даже, а по-другому, как будто бы радость душе его доставляло это, и он очень хотел, чтобы она это поняла, чтобы все целиком увидела, может, он поэтому только ее и выбрал, чтобы она поняла, потому что глаза у нее были очень умные и видно было, что все поймет, все она-то поймет и так и будет беспрекословно хрюкать, впуская в себя член. Клиента, тем временем, прямо-таки от счастья распирало, и он, повалив ее на кровать, пристроился сверху. Член его опал, и он долго тыкал ей мягким членом, еще и с неудобно надетым презервативом, который терся об влагалище, долго и с взглядом, полным деланного извинения: он ведь весьма рад был тому, что член у него не встает, и сосущее, жадное это чувство, которое только начало возникать, как только он попробовал вставить туда в первый раз, начало возрастать: будто бы он какой-то столяр, будто бы для него это — заготовка, и он очень старается, чтобы ее не запороть, чтобы все вышло; он показательно пыхтел и приговаривал, что сейчас-то все будет, и чтобы она простила его, и что он сильно извиняется, а сам тыкал ей членом и гладил потными ручищами.
Настя ночевала на точке: места было предостаточно, проблем с сутенером не было (думаем, все же, что не от порядочности последнего, а от специфичности обстановки и девушек). В комнате не было замка. На полу — хороший, дорогой матрац, покрытый покрывалом. Розовые занавески. Содрогаясь от беззвучного плача и скрючиваясь в показной (казалось бы — для кого показной, ведь она была в комнате совершенно одна!) судороге, Настя обещала себе, ничуть своим обещаниям не веря, добраться до обидчиков, добраться и жесточайшим образом, какой я и подумать не решился приводить, с ними расправиться. Справившись со слезами и отметив маленьким, тоненьким голоском, который она весьма редко слышала, но который начал учащаься в последнее время, что она долг свой исполнила и теперь снова может быть спокойна и не стыдиться, Настя засунула швабру, полученную недавно от круглолицей уборщицы, в дверь, достала из шкафа ложку, известный состав, жгут и зажигалку. Ее губы искривились в усмешке, и на нее накатила маленькая, гаденькая, но настоящая радость, будто бы оттого, что она мирилась со своим положением, но и не мирилась вовсе, а потом обязательно его исправит, и обязательно обидчикам-то отомстит, но вот сейчас ее ждет что-то приятное и настоящее, о, действительно настоящее, то, в чем и сомнений не может быть. Она подумала об матери, которая обнимала ее, и как она чувствовала себя совершенно спокойно в ее объятьях, будто бы целый мир мог развалиться сейчас же, но не эти объятья, и уж конечно вечные проблемы, ей и тогда доступные, но не в той форме, обязательно разрешатся, но не сейчас, не в эту прекрасную минуту, в этих спокойных, вечных объятьях.
