растерянно переводила глаза с меня на Сашку, с Сашки на Ольгу и силилась вспомнить что такого «криминального» она могла нам сказать. Выпитая водка туманила ей рассудок и память. Было видно, как она пытается привести в порядок мысли и вспомнить хронологию последнего времени, но ей это так и не удалось и она беспомощно скривила губки и заплакала, прося её извинить и сказать, что она сказала «не то».
Мысленно я себе аплодировал! Всё шло, как нельзя лучше. Я опять размахнулся (впрочем, несколько театрально) и ещё раз её головка полетела и вмазалась в вагонку стены. Тут уже ей было не до размышлений и она заголосила, пытаясь вымолить прощение или привлечь кого-то со стороны на помощь. Было очевидно, что она не на шутку испугана и подавлена всем происходящим. Её, деморализованный водочными парами, мозг был не в состоянии вспомнить, что ещё полчаса назад она сама нас просила быть с ней «грубыми и беспощадными»...
Я больно схватил её за подбородок и поднял лицо вверх. Она тут-же замолчала и в её, и так испуганных, глазах появилась тень настоящего ужаса.
— Ну, что, сучка? Сейчас мы тебя отведём на соседнюю стройку, в вагончик к таджикам! Пусть они там до утра с тобой развлекаются! Они ребята голодные — их надолго хватит! — продолжил «злодейским» голосом я.
Она вся вжалась в стену и дрожащим, срывающимся голосом пролепетала:
— Прошу! Только не это, миленькие! Всё, что хотите сделаю! Рабой Вашей буду!!Только не таджики! Я терпеть не могу азиатов!
— А как же он? — и Сашка ухмыляясь ткнул пальцем в меня, — татары тоже азиаты, да и обрезан он не хуже таджика.
Алла запнулась и затравленно посмотрела на меня. Я усмехнулся сквозь зубы и очередная оплеуха полетела в голову нашей пленницы. Она была окончательно деморализована и подавлена. Сил к размышлению и хоть какому-то сопротивлению у неё не осталось. Тогда я поставил «жирную точку» в этой истории. Сашка принёс самые большие гвозди и молоток. Алла с ужасом смотрела за нашими манипуляциями и явно готовилась к самому худшему.
Мы развязали её и, разрезав бинт, привязали по куску на каждую руку и ногу. Затем положили её на живот на матрац и, вбив гвозди, привязали её руки и ноги к ним. Её поза была практически, как на распятии, только лицом вниз.
Сашка отыскал Ольгины трусики и, смостирив из них кляп, заткнул Алле рот. Она подчинялась безмолвно и обречённо. Я вытащил из брюк ремень, размахнулся и первая розовая полоска перечеркнула прекрасную, холёную кожу на попке и пояснице. Алла вся сжалась и застонала. (Специально для — ) Из глаз, сами по себе, брызнули слёзы. Ещё 5—6 раз я повторял свои действия, пока бедная деска не захрипела сквозь Ольгины кружева...
Тогда я кивнул Сашке, тот встал на колени между Аллкиных раздвинутых ног, грубо, двумя пальцами густо измазанными детским кремом вошёл в её анус и, провернув их там, смазал стенки ануса. Потом он жирно смазал головку своего члена, примерился и резким, коротким толчком буквально проткнул Аллкину попу!
Алла захрипела и, подняв инстинктивно голову, с размаху ударила ей о матрац. Если бы не он, она наверное разбила бы себе лицо или сломала нос.
Сашка устроился поудобнее и резкими, мощными качками начал вгонять своего не особо толстого, но крепкого друга в её задницу. При каждой его фрикции она выгибала спину и поднимала голову, а потом навзничь падала на место. Из её, плотно заткнутых, губ вырывались хрипы и какой-то не человеческий вой...
Это продолжалось минут десять. Потом Сашка на секунду завис... на его лице волнами начали расходится эмоции и вот он, собрав все оставшиеся силы, размашисто вошёл ещё 3—4 раза в хлюпающий и просящий о пощаде Аллочкин анус и обессиленно упал всем телом на неё...
Он лежал совершенно обездвижено, а вот Алла, на удивление, активно шевелила бёдрами под ним и что-то мычала сквозь трусики... Тут только я понял, что, не смотря на ... боль, она страшно
