чем Эжени наконец успокоилась. Никитка перевернул часы. Эжени откинула локоны, склонилась над ним...
— Рукой себе не помогай! — сторого поправил тот.
Эжени послушно убрала руку.
— Смотри, сколько слюны на живот натекло! Ну кто так делает?
Никитка несколько раз перевернул часы.
— Верите — нет, барышня, а я сейчас усну. Скучища смертная.
Эжени возмущенно выпрямилась.
— А что не так? Я стараюсь как могу!
— Стараться-то ты стараешься, а чувства в тебе никакого. Без всякого удовольствия делаешь.
— Так я тебе еще и с удовольствием должна?!
— Это, барышня, обязательно. Без удовольствия не стоит и браться. Дай, покажу, как надо.
И Никитка показал! Он привлек к себе барышню и поцеловал ее в губы с такой страстной, долго сдерживаемой нежностью, что Эжени вся обмякла под ним, как под порывом горячего летнего ветра. А следующий поцелуй пришелся в центр розового цветка, окруженного ворохом кружевных юбок.
— Возьми и ты, — быстро прошептал Никитка и прижался к ее личику.
Они уложились в пять минут. Да, следует признать, что юнец опять обставил меня. И с какой неслыханной дерзостью! Я с замиранием сердца досмотрел сцену до конца, потом Никитка под каким-то предлогом вывел разомлевшую барышню, и я ушел в кабинет — размышлять об увиденном.
Вскоре появился Никитка. Он уже уложил спать свою барышню. Я обнял его:
— Опасную игру ведешь, мой мальчик. Не боишься? Сам-то хоть понимаешь, что делаешь?
Он не ответил. Я поцеловал его в красивые губы. () Никитка покраснел до корней волос:
— Барышню бы вам, барин, — смущенно пробормотал он.
А я гладил его прекрасное тело, нежную кожу, шелковые кудри. Никогда раньше я так не ласкал его. Он получал только те прицельные, сугубо утилитарные ласки, которые даются не ради самого человека, но ради доставляемого им удовольствия. А Никитка достался мне просто и дешево. Достаточно было сунуть ему в руку два рубля и поманить к себе на диван...
— Скажи мне, милый мой иудушка... Нет, прежде поцелуй, а потом скажи: любишь ли ты меня? И [i]как [/i]ты меня любишь?
— Не знаю, барин, что вы под этим словом «любовь» понимаете. Меня за всю мою жизнь только мамка любила да сестрица. И я раньше только их и любил. Когда я к вам служить пошел, то, можно сказать, барина впервые увидел. И ходите вы по-особому, чинно, не как мужики сиволапые, и смотрите приветливо. Говорите складно, по-благородному, даже если со мной дурачитесь. Одеты нарядно, ручки маленькие да нежные. Не деретесь, зло на людях почем зря не срываете. Никогда я от вас слова обидного не слышал. А то, что баловаться любите, так на то вы и барин. Вы бы мне заместо отца родного были, да только я вам не родня. Я для вас — хуже приблудной собаченки. Сегодня брюшко почешете, завтра — пинком за дверь.
— Прав ты, Никита. Режет глаза... А барышню ты как любишь?
— А барышню мне жалко до ужаса. Одна она, бедная. Нет у нее заступника. Только я, вор, холоп, предатель, дурак и Ванька для битья.
