неожиданности.
— Признаться, нет.
— А зря. У нас в уезде полно богатых невест. Торговля, понимаешь, золотишко. Но я ни в коем случае не предлагаю тебе жениться на купчихе. У Резняка три дочери, и за каждой он дает по двести тысяч. Есть и другие варианты. С твоей внешностью мы можем выбирать, — он оценивающе обмерил меня взглядом, — хотя, по-моему, ты уже начал опускаться. Не смей, слышишь!
— Я благодарю вас за вашу заботу, дядя, но в ближайшее время я совсем не собираюсь жениться.
— Вздор! Я понимаю, что тебе одному это будет не под силу: визиты, выезды, расходы... Денег я тебе не дам принципиально — и ты знаешь почему. Но на следующей неделе приедет Александра — она все уладит. Уж она за тебя возьмется!
Господи, неужели Сашенька приезжает! Я ведь сто лет ее не видел!
Сашенька, единственная дочь Петра Алексеевича и моя двоюродная сестра, все время жила за границей. Я не видел ее... да, позвольте, я не видел ее лет пятнадцать! С самого отрочества! Возвращаясь вечером от дяди, я погрузился в воспоминания.
Все свое детство я провел в нашем родовом имении. Запущенный парк, постепенно превращающийся в лес, озеро, потянутое ряской, меланхолическая беседка на берегу... Вечер, уже стемнело, о нас, детях, все забыли, мы сидим в беседке, прижавшись друг к другу, и смотрим на ярко освещенные окна барского дома. Издалека, приглушенно доносятся смех, голоса, звуки фортепьяно, а вокруг нас шумят сосны, кричит ночная птица и, временами, большая рыба всплеснет в пруду. Начинает накрапывать дождь. И грустно, и страшно, и хорошо! Говорим друг с другом шепотом, а больше молчим.
Ах, что за прелесть была моя Сашенька! Она обожала резвиться. «Как мальчишка!» — ругалась гувенантка. Дыхание ее всегда было быстрым и прерывистым от возбуждения, непослушные локоны вечно выбивались из прически, на верхней губке блестели маленькие капельки пота. Однажды, когда мы играли в салочки, я поймал ее и быстро слизнул эти соленые росинки. Мне так давно хотелось! Сашенька остановилась от неожиданности: «Фу, дурак!», — выдохнула она и побежала — не за мной, а от меня.
Я проснулся на рассвете и долго не мог заснуть. В этом пограничном состоянии меня вдруг посетило одно странное воспоминание. Самое странное в нем было то, что до этого момента я никогда не вспоминал его. Как-то раз поздним вечером, улизнув из-под присмотра, мы, по своему обыкновению, хотели пробраться в нашу беседку, но, подойдя к ней, обнаружили, что там уже кто-то есть. Спрятавшись в зарослях сирени, мы стали прислушиваться к голосам.
— О Боже! Петр! Нет! Не здесь! Не сейчас! — испуганно шептала женщина.
Тяжелое дыхание, звук рвущейся ткани. Тихий повелительный голос мужчины:
— Да. Здесь. Сейчас.
— Я не могу! Это такой грех! Петр! Мы с тобой страшные грешники!
— Держись за перила... Так! И нагнись еще немного.
— Ох! Нет!
— Ну же, не жмись! Впусти меня глубже!
— Мне больно!
— Это потому, что ты отвыкла. Я давно не был у тебя. Хорошо, я буду осторожнее... Ну вот, уже не так больно, правда, милая?
— Поцелуй меня!... Ммм... Ты меня любишь?
— Я любил тебя, люблю и буду любить!
— Да! Не убирай руку! Так сладко!
— Умница моя, хорошая, ну, держись покрепче!
Деревянные перила ходили ходуном, тряслись даже сиреневые кусты, наше убежище. Женские стоны, вначале приглушенные, становились все громче... Когда все закончилось, я обнаружил, что держу в обьятиях Сашеньку и прижимаюсь щекой к ее голому плечику. Ее косынка сбилась куда-то набок. Я с трудом перевел дыхание и нехотя разжал руки.
— Я приду к тебе ночью, — сказал мужчина, выходя из беседки. — Отпусти сегодня горничную.
Это был мой дядя. Неторопливой, небрежной походкой он направился к дому. Немного погодя, вышла и женщина. Она закрывала лицо и старалась держаться в тени. Сейчас я понимаю, что это могла быть только сашенькина гувернантка, но тогда я почему-то решил, что это
