играла своими пальчиками оторвалась и упала на пол. — Ой, — ты наклонилась найти поднять ее.
Твой короткий халат задрался, когда ты наклонилась, и моему взору предстал очередной сводящий с ума меня вид. Твоя упругая нежная попа которую обтягивали черные трусики. Ножки, попа, трусики, чулочки. Я не видел ничего лучше в своей жизни. Попа покачивалась то вправо то влево, ты искала пуговку. Этот миг мог бы продолжаться бесконечно. Я почувствовал напряжение у меня между ног. Как же я тебя хочу. Как же ты мне нравишься. Я сошел с ума и попал в эту больницу, чтобы сойти с ума по-настоящему, но уже от тебя... Наконец ты нашла пуговку и распрямилась, но халатик так и остался на ягодицах, задранным.
— Ой, — ты встала в пол оборота и поправила его, посмотрела на меня и заулыбалась — Нравятся? Они тоже шелковые.
— Я смотрю ты любишь шелк? Твое попа мне понравилась больше.
— Но ведь они ее скрывают и ты ее не видел.
— Я видел форму, очертания, я писатель, остальное дорисовала моя фантазия.
— Хорошо когда есть такая фантазия, можно сидеть дома и побывать на Марсе.
— Хорошо, но я из тех писателей которые привыкли проверять все, о чем пишут.
— Посмотрим, ты поел, давай я унесу. Извини но мне уже надо идти. — ты собрала посуду на поднос.
— Я буду скучать.
— Я тоже, — с этими словами ты нежно поцеловала меня в губы, улыбнулась и ушла.
Остаток дня прошел как нельзя скверно, в пустоте и одиночестве, мысли ползли мрачные, растекались в голове словно кисель с комками. Вечер пришел как освобождение, как глоток воздуха. Был ужин, не было тебя, ты будешь в ночную, так мне сказали. Но глоток воздуха был в том что наконец-то можно забыться и спать. Спать в моей палате, камере одиночке.
Сон третий.
Форма шла мне с детства еще со времен Гитлер-Югента. Когда поступил на службу в гестапо и пришел домой в форме, мама расплакалась, провела по моей щеке и сказала «Какой ты красивый, мой мальчик» Я улыбался ей в ответ. С тех пор прошло много времени, я уже группенфюрер и не в родном Берлине, а в оккупированном Париже. Шагаю по коридору в камеру для допросов. Я шагаю к тебе еще не зная что меня ждет. Что меня ждешь ты. Тебя взяли во время комендантского часа. Судя по всему ты сотрудничаешь с сопротивлением. Что ж тебе не повезло, я мастер допросов и боли. Я получаю удовольствие от своей работы. И это хорошо. Ты сидела в серой каменной камере, за столом. На тебя падал тусклый свет из-за решетки. Ты была в одной шелковой рубашке и нижнем белье. Тебя взяли посреди ночи прямо на квартире, по наводке шлюхи из борделя. «Я группенфюрер гестапо Фридрих Кольдер, вы арестованы за связи с сопротивлением, предлагаю не переходить к крайним мерам. Расскажите все и сейчас». «Я ничего Вам не скажу». Я подошел к тебе перегнулся через стол, взял тебя за шею, руки мои были в тонких кожаных перчатках. Потом отпустил и резко дал пощечину. «Ты забыла добавить: господин группенфюрер. Я ничего Вам не скажу, господин группенфюрер». Я зашел тебе за спину, положил руки на плечи и очень нежно начал их разминать, такие мягкие теплые плечи. Потом резко схватил за них, сжал и рывком повалил тебя на стол. Я достал конский стек из-за полы форменного плаща и скинул плащ. Кончиком стека я нежно провожу по твоей спине, от шеи все ниже, ниже, веду по ягодицам. «У нее отличная задница» — думаю я про себя. Замахиваюсь и бью, пауза и снова бью, твой тихий стон. Я делаю свою работу и делаю ее хорошо, потому что получаю от нее колоссальное удовольствие. Я замахиваюсь еще раз с такой силой что слышен свист рассекаемого воздуха, громкий хлопок. Стек шлепнулся об стол в миллиметрах от тебя. Ты испугано вздохнула. Я взял тебя за волосы и поднял, повернул к себе лицом. Одной рукой я схватил тебя за челюсть, другой кончиком пальца повел по твоим нежным губам. Я презрительно смотрю на тебя, твои глаза расширяются. Я раскрываю пальцем твои губы. «Красивые зубы, будет
