Я так и не выяснил до конца, почему эти белые молодые женщины желают себе в мужья иностранцев? Они бесстыдно выставляют себя на глобальной ярмарке невест рядом с тысячами таек, с самого рождения обреченных на проституцию. Впрочем, бесстыдны у них не только женщины. Они бегут целыми семьями, бегут, как от войны. Что они хотят найти в чужой богатой стране? Особенной сытости? Глупцы! Эти добровольные эмигранты, проще говоря — перебежчики, органически не способны вызвать жалость — только естественное презрение. Мне не дано понять, как можно променять скромный домашний ужин на горький хлеб изгнания, пусть даже намазанный толстым слоем шоколада. Но скорее всего им приготовят бутерброд с говном.
Поначалу я решил, что эти жаждущие иностранцев женщины — жадные до унижения извращенки, а обилие таковых в отдельно взятой стране объясняется, скорее всего, какими-то особенностями национальной психологии. Я всерьез заинтересовался — женитьба открывала заманчивые перспективы расового доминирования — занялся вплотную: знакомился, приглашал претенденток к себе, в славный город Саарбрюкен, и, надо сказать, пользовался у них большим успехом. Среди обычных посетителей сайта знакомств, среди всех этих порочных старцев и толстых неудачников, охотников до хлебосольной пизды, я торчал как сучок в куче опилок. Тридцать пять лет, хорош собою, высокооплачиваемый специалист, с самыми серьезными намерениями, и даже (заметьте!) готов оплатить авиабилет. За последние три года у меня перебывали две россиянки, две украинки и одна гражданка Белоруссии. Они были красивы и свежи. Подарков я им не дарил, в ресторанах не кормил, по Европе не возил, но все остались очень довольны. Я же трудился, не покладая уд, на совесть, с немецкой основательностью, и если поделить стоимость билета на число наших интимных сближений, то каждая гостья обходилась мне втрое дешевле, чем самая обычная саарбрюкенская блядь. Но кроме хорошего секса и полезного опыта я ничего не получил. Ни одна из них не годилась в жены. В некоторых ощущалась довольно-таки хищная хватка: эти явно старались урвать от жизни всё и ничего другим не оставить. Другие оказались отважными искательницами приключений. Я стал склоняться к мысли, что стремление к зарубежному замужеству объясняется не личными наклонностями — страдает, по-видимому, все общество. Оно-то и направляет к заведомо извращенной цели свои несмышленые члены и наивные вагины.
Тем не менее я продолжал поиски. Особые надежды мною возлагались на шестую претендентку, студенточку из провинциального города. По дороге в аэропорт я пытался собрать в уме её образ. Но что можно составить из нескольких плохих фотографий? Она изящна и стройна, у нее бледное, какое-то хрупкое лицо, русые волосы, голубые глаза. На одной фотографии она улыбалась. Странная это была улыбка — улыбка в предчувствии боли. Эта улыбка не давала мне покоя, я хотел — и боялся поверить... Но все мои сомнения исчезли, когда я увидел её вживе. Она стояла посреди зала как-то особенно нелепо, держа на весу большой зеленый чемодан, и во всей ее фигуре, в потерянном личике было столько беспомощности, что у меня сжалось сердце. Хотелось кутать её в шинель (а может и топтать сапогами). Я решительно подошел к ней, забрал чемодан и повез к себе.
Она совсем не знала языка (тем лучше!); изъяснялись на примитивном английском. Следующие несколько часов ушли, как водится, на обустройство. Вот ванная комната, здесь белье, кондиционер включается так... Она все больше и больше стыдилась себя — я уже имел случай наблюдать, какое сильное впечатление производит ни них с непривычки обычная европейская вежливость. Во время этих занятий у меня возникло странное ощущение: она моя, она всецело принадлежит мне, давно, всегда. Не хотелось ничего объяснять, хлопотать — хотелось окунуть в свои ладони её открытое лицо, приласкать или ударить, прижать к
