хуй.
Реклама...
— я так хочу, в реальности, быстро одел...
Он начал натягивать на себя их, а она в нескромности тряслась и поторапливала. Как это фантазия сойдется с реальностью. Он-голый и на роликах, она-одетая и в сапогах! Великолепная парочка! Схватив его за хуй, повезла по бескрайним просторам его хижины. Сказать, что все получалось гладко и гармонично-нет. Хуй вылетал из ее рук, когда полозья вели в одну сторону, а тело пыталось двигаться в другую. Но до спальни она его довезла. Самое интересное, что он любовался собой в зеркалах, которые были в коридоре. Вот, любят, мужики себя с писькой в женских руках. Потом бросив его на кровать, попыталась прыгнуть сверху, но ноги начали скользить и разъезжаться в разные стороны.
— а ебать, кинься телом на кровать и не дергайся.
Когда ролики очутились на кровати, она в сапогах прыгнула на шелковые простыни и скакала галопом сверху, воскрешая в памяти соседей битвы титанов. Кровать долбилась спинкой о стенку, она долбилась на его хую.
Потом он решил быть сверху и начал доминировать, распаляясь монологом примерно таким:
— Наташенька одела короткое платье, чтобы все мужчины хотели ее ебать?
— да.
— какая сучка, — внезапный жесткий наезд на матку, и руки вверх, она сразу потекла, — какая блядь, разве так ходят по улицам, с таким порочным лицом и глазами.
— да.
— сука, вот получи, получи..
Ну шо Наташе сказать? Она его раззадоривала до безумия и от злости своей он кончил ей на грудь и сдох, ролики остались болтаться на его ногах.
Вот такой пердимонокль, затейница, бля...
Но недаром евреи бродили так долго, выдержка у них еще ого-го... Наталья пошла в туалет пописать, в этом прекрасном месте, Евгений читает Чехова и решил ею здесь же и овладеть. Хотя это громко сказано, он начал дрочить и читать Тору. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и в особо значимых местах поддакивала и мяла свою грудь. Видимо псалмов много, а спермы была капля. Но думаю, этот вечер он запомнит надолго, будет крайне разборчив в связях его порочащих. Ну, а Наталья, схватила коробку шоколадок, привезенных им из Зальцбурга, бросила это все в огромную сумку и была такова.
— Адиос, милый!
