смачивала веник. Халатик сполз с ноги, обнажая красивое правильное колено. Конский хвостик, в который мама собрала волосы, красиво ниспадал в разрез её халата.
А ведь трусиков на ней, подумал я. И почувствовал, что стремительно возбуждаюсь.
Пожалуй, бабушка была права. Дело было не в отваре. Ибо, как только, за бабушкой закрылась дверь, я снова, почти сразу же ощутил прилив сексуального возбуждения. И всему виной была только сама мысль, что я, совершенно голый, нахожусь в парилке с мамой, вдвоём наедине.
Мама подняла голову и улыбнулась мне, когда я медленно поднялся с лавки и двинулся к ней. Впрочем, улыбка её тут же сползла с губ, а в глазах мелькнуло испуганно-затравленное выражение. Я так понимаю, её взор упёрся в моё мужеское копьё, что уже снова возбуждённое и напряжённое, уверенно взвилось наперевес между моих бёдер.
Я посмотрел на неё сверху вниз. Сказать по правде, то, что сейчас творилось внутри меня несколько пугало и меня самого. В том плане, что смотрел я на мать «сверху вниз» не только в физическом плане... но, что, называется, в полном смысле этого слова. Потому, что в тот момент, когда я снова захотел эту женщину, то теперь, впервые в жизни, не только не почувствовал укора совести, но так же не испытал никаких моральных препон и преград перед тем, чтобы взять её и утолить свою страсть в её объятиях. Это странно, но меня даже самого покоробило, как без всяких колебаний и терзаний запросто решился по второму кругу трахнуть собственную мать.
И я думаю, моя мама прочитала всё это в моём взгляде.
— Ну, Миша... , — пробормотала мама, медленно вставая.
Она отшатнулась от меня, но я уже тянул к ней руки. Мама вжалась в стену, умоляюще глядя на меня. Но я знал, чего хочу и был намерен это получить. Вряд ли её жалобные взгляды и увещания могли бы меня сейчас остудить.
Я рванул халатик на ее груди, освобождая ее большие груди. Прижал к стене своим телом её дрожащее холёное тело.
— Миша... Ну, чего ты? Ну, перестань, — лепетала моя мамочка с мольбой глядя на меня, — ну, ты совсем с ума сошёл...
Впрочем, она не делала никаких попыток оттолкнуть меня. Только одной рукой прикрывала светлую поросль на лобке в распахнутом халатике, а другой пыталась прятать мягкие тяжелые груди, но не могла даже полностью прикрыть большие тёмные соски.
Мне это не понравилось. Почему-то, даже эта жалкая её попытка защитить своё тело от меня, вызвала у меня непонятный укол раздражения.
Я нахмурился и схватил маму за запястье.
— Тихо, мама, тихо, — шептал я ей и недолго думая, жадно сжал её мягкие сдобные титьки в ладонях. Сильно. Так, чтобы соски торчали из кулаков. И не в силах сдержаться, склонился к маме, и жадно вобрал в рот её сосок. Какое-то время я был увлечён игрой с её грудью, сжимая их в ладонях, лизал и целовал её соски, пока они не стали твёрдыми, как камень. И с удовольствием тёрся напряжённым членом о её мягкий животик.
Мама только всхлипывала, дрожала всем телом, как осиновый лист и всё так же вжималась в стену.
— Ну, сейчас же мама вернётся... , — в конце концов, выдавила она из себя.
Я поморщился, как от зубной боли.
— У нас мало времени, мам... , — сказал я ей.
Я стащил с мамы халатик, бросив его прямо на пол, и толкнул её, голую, мокрую от влаги и пота в парилке, дрожащую, в сторону полки.
Не знаю, чтобы я делал, если бы она стала сопротивляться всерьёз. Ну, скорее всего, знаю, — ничего. Понятное дело, что насиловать свою родную мать я бы никогда не стал. Но этот её умоляющий лепет и жалобные взгляды, вкупе, с тем, как она покорно сносила мои ласки и домогательства, если честно, распаляли меня неимоверно.
У полки я повернул её лицом к себе, подхватил под попку, — подивился даже, что, оказывается, она совсем не тяжёлая, — и усадил на полку прямо перед собой. Уже полностью уверенный, что никуда от меня она не денется и не будет мне противиться, неторопливо раздвинул широко в стороны
