буквально выскочат, до того широко они распахнулись настежь от удивления.
Мама не отвечала на поцелуй, но, кстати, и сопротивляться совсем перестала. Даже её ладони больше меня не отталкивали. Она позволяла моим рукам безнаказанно мять её ягодицы, оставаясь внешне, словно, отрешенной. Ничего не сделала даже когда я с силой упёрся своим членом ей в межножье..
Словно сдалась. Смирилась перед неизбежным. Даже глаза её как-то погрустнели и больше не метали молний.
В конце концов, мама позволила моему настойчивому языку совершенно невообразимое, — раздвинуть языком её губы и проникнуть ей в рот. И словно, поддаваясь натиску, сама откинула спину на постель, позволяя мне уже полностью навалиться на себя, невольно еще сильней прижавшись к уткнувшемуся ей в передок члену. Я долго исследовал языком её рот, не встречая никакого сопротивления...
— Ты зашел слишком далеко, сын, — уязвлённо проговорила мама, когда я всё-таки разорвал наш поцелуй. В её глазах читалась неприкрытая обида и горечь, — хорошо, хорошо, я уступлю тебе... Я просто не могу позволить тебе изнасиловать меня... Ты просто не хочешь понять, что тогда мы просто не сможем жить больше под одной крышей. Потому, что совесть и чувство вины со временем съест тебя заживо! Ты не сможешь жить с бременем насилия надо собственной матерью! Я готова принести себя в жертву твоей ненасытной непотребной похоти... Но это не будет актом любви! Миша! Это будет моя жертва! Так и знай, и пусть тебе будет стыдно!
Она и сказала это каким-то ритуальным тоном, словно, заклятие на жертвенном камне. Правда, к сожалению, я сейчас был в таком состоянии, что явно был не способен по достоинству оценить всю бескрайность её самопожертвования ради будущего душевного спокойствия родного чада.
Мама хотела сказать что-то ещё. Скорее всего, тоже нечто очень возвышенное и важное, но я опять накрыл её губы поцелуем.
Затем, одной рукой, задрав подол её рубашки ей на живот, я подхватил краешки её тонких трусиков на её бёдрах и сноровисто принялся стаскивать их с матери. Мама только закрыла ладонями лицо и никак не сопротивлялась мне. Я стащил с её ножек трусики, бросил их на пол и снова навалился на мать, раздвигая в стороны её ноги, млея от предвкушения очередного любовного соития с этой сладкой аппетитной самочкой, уже покорной моей воле.
Но тут совершенно неожиданно ладошка мамы упёрлась мне в грудь.
— Не так!, — твёрдо и одновременно, как-то нервно сказал мама.
Я даже стушевался, уж больно грозно она меня посмотрела.
— Мам... Что не так? Ну, чего ещё?, — недовольно вспыхнул я, умирая уже от нетерпения слиться с мамой в любовном слиянии, но всё же сбавил обороты, хоть, правда, и не выпустил её из своих объятий.
— Мы так бабушку разбудим... Знаю, я тебя... , — едва ли не сварливо проговорила мама, — будешь долбить, не взирая ни на что, как паровоз!
Но, вот это самое «знаю, я тебя» мне понравилось. Хм... Ну, да... Уже ведь знает, как любовника.
— Мам?
Даже в темноте было видно, как её лицо залилось краской.
— Ты не будешь сверху! А то нас бабушка точно услышит... , — её голос предательски дрогнул и она стыдливо отвела глаза в сторону. Но набрав воздуха, словно, с усилием выпалила, — ложись на спину..
— Конечно, мама, как скажешь, — прошептал я заворожённо, мысленно уже представляя, как моя мама, словно, амазонка, сейчас оседлает меня и поскачет на мне верхом.
— И не смотри на меня так!, — цыкнула на меня она шёпотом, — я просто не хочу, чтобы бабушка нас снова застукала! Нам тогда обоим достанется по первое число!
— Она меня выпороть пообещала, — почему-то улыбнулся я.
Мама вдруг тоже не сдержалась и улыбнулась:
— Угу. Меня тоже..
Мы прям по заговорщицки переглянулись. А мама покачала головой:
— Что творится... Поверить не могу, что я это делаю... , — пробормотала она, в притворном ужасе закатывая глаза.
— Мам, иди уже ко мне!, — нетерпеливо,
