уставился на маму.
Шкуру-то бабушка стащила не только с меня. И сейчас, в полумраке комнаты, отчаянно заливаясь краской под моим взглядом, одной ладонью мама торопливо накрывала светлый пушок между атласных пухлых бёдер, а другой пыталась спрятать от моих глаз большие мягкие тяжелые груди. Меня поразило насколько у неё белая молочная гладкая кожа..
— Мам... Ты чего голая-то?, — брякнул я первое, что пришло мне в голову. С некоторым трудом я оторвал взгляд от мамкиных прелестей, понимая, что всё-таки это неприлично вот так во все глаза пялиться на тело родной матери. Мама в смущении потупилась, отвела взгляд и, видимо, не нашлась, что мне ответить.
Бабушка издала короткий смешок:
— Ты мамку в краску не вгоняй, орёлик. Это первое дело для застуженного мужика. В старину так и отогревали таких балбесов, как ты, внучек. Клали под одно одеяло ему голую тёплую бабу. Старое верное средство, — она вздохнула, — деревенька у нас маленькая теперь, сам знаешь. Где я тебе тут найду молодуху... и до ближайшей больницы сотня вёрст. Так то..
Бабушка снова противно, в своей излюбленной манере, хихикнула:
— Только если жену Иваныча, — типа юморнула бабушка, — так, что мамка тебя считай к жизни-то и вернула. Орёлик! А ты, кстати, злой до женского тела... Мамке-то вон всю грудь измял, да искусал. Она насилу вытерпела..
Я густо покраснел, косясь краем глаза на маму. Она тоже покраснела ещё сильнее, только вымученно улыбнулась. Подтянув ножкой шкуру к себе, она торопливо спряталась от моих глаз под неё.
Потом упёрлась лбом мне в плечо, как бы ласкаясь:
— Главное, что всё хорошо... Ох, Мишенька... Ну, и напугал ты меня.
Бабушка грубо взъерошила мне волосы.
— Рыбак, блин. Ну, как отлежишься, ох, получишь ты у меня..
Она взяла со стола у кровати тонометр и принялась мерить мне давление.
— Глаза, пока закрой, — скомандовала мне и затем маме, — а ты оденься, пока.
Бабушка наклонилась и подняла с пола скомканную белую ночную рубашку мамы и перебросила её через меня маме.
— Давление в норме, — чуть позже удовлетворённо сказала бабушка, глядя на датчик тонометра, потом вытащила из моей подмышки градусник. И снова довольно хмыкнула, — ну, как с гуся вода... На, выпей!
Я открыла глаза. Бабушка поднесла к моим губам кружку с очередным своим настоем. Я молча стал пить.
— Как себя в целом-то чувствуешь?
Я допил, пожал плечами:
— Голова кружится. Слабость..
Бабушка покивала головой:
— Ну, ещё бы... Так, всё ложись, спать тебе надо. А я к Иванычу побежала. Жена вон его пришла. Говорит, у него от треволнений что-то сердце прихватило... Он, пока ты спал, раз десять уже заходил, — всё волновался, как ты... Лен, а ты, поди, пока баню истопи. Выспится соколик, его попарить надо будет с травами.
— Нет!, — это вырвалось у меня как-то само собой. Как-то машинально я протянул руку и схватил маму за запястье, — мама. Пожалуйста, не уходи...
Бабушка улыбнулась:
— Ну, мужики... Уж школу закончил, почитай, взрослый мужик, а как припрёт то, как малые дети, за мамину юбку сразу.
Но мама обняла меня сзади за плечи и я почувствовал, её губы на своём затылке:
— Конечно, Миша. Я полежу с тобой.
Бабушка кивнула:
— Ладно, баньку сама растоплю. Всё, побежала к Иванычу..
— Ложись... , — мама мягко надавила мне на плечи, укладывая меня на подушку. Она укутала меня в шкуру и сама залезла под неё, ко мне под бочок. В голове как-то само собой мелькнуло сожаление, что она теперь в ночной рубашке.
Положила голову мне на грудь. Потом подняла и со счастливой улыбкой, посмотрела мне прямо в глаза:
— Бьётся... Представляешь, тебя, когда принесли, твоего сердца почти не было слышно, — в её глазах стояли слёзы. А у меня даже ком встал в горле.
Только сейчас я заметил, как опухли её глаза от выплаканного. Не в силах сдержать чувств, я обнял маму и прижал её к себе. Мама снова положила свою голову мне на грудь.
— Ох, и напугал ты
