уже интересна она сама, а не ее воплощение в виде женщины без лица. Не знаю, напишу ли ей потом снова. Может быть, я ей такая не очень-то и нужна. Что же до Татьяны, я могла бы это делать вечно: любоваться, лизать и снова любоваться.
Лисичка кончает неожиданно — именно кончает, как правильная похотливая девка, и для меня это облегчение. У нас все как-то затягивалось и ни к чему не приходило. Если бы мне сейчас предстояла еще одна, я бы, наверное, машинально работала языком, совершенно рассредоточась.
Вот я усаживаюсь на полку, подобрав колени — почти там же, где недавно сидела Лисичка. Хочется мастурбировать, и еще сильнее, наверное, захочется, когда они начнут — но нет, жанровая чистота запрещает. Лисичка остается напротив меня в той же позе. Мы обе ждем, молодые и подначальные.
На этот раз Татьяна будет первой.
Слову «страпон» ничто не мешает прижиться в русском языке. Фонотактически оно не выбивается, несклоняемость не навязывает, а потому у филологической девушки со склонностью к педантизму нареканий не вызывает.
Я написала эту чушь, чтобы не говорить: хорошо, будь по-вашему. Сперва мне это все же казалось опошлением моих мечёт (sic, древнерусское мьчьтъ к тринадцатому веку так бы и разрешилось, но оно было тогда собирательным, «в моих мечтах» странно бы звучало, все равно что «в моих душах»; а «мечт» нам не дают говорить еще более древние силы, со времен Ярила и Мокоши держащие ударение в этом слове всегда за корнем). Теперь я была рада, что согласилась; рада снова увидеть своих Женщин, которым уже ничего не должна, и которые все это время, должно быть, наблюдали за Лисичкой, смотрели на ее зад и ноги, предвкушая.
И вот я смотрю, как Лисичку берет со спины Татьяна. Свешенная перина опущена еще ниже; Лисичка держится за верхнюю полку надо мной, и теперь уже ее ступня на краешке моей полки, а я отсела и смотрю сбоку, чтобы не пропустить ничего. Кажется, что страпон — это всего лишь что-то вроде запятой. Настоящая, смысловая связь — между его черным ремнем над Татьяниными дрябловатыми ягодицами и следом от резинки Лисичкиных трусов. Между отставленным молодым задком и толкающими его бедрами: где твой рыжий хвост, Лисичка? ты просто Оля. Между выгнутой девчоночьей спиной и животом чьей-то чужой мамы, который к этой спине подходит, как на карте Южная Америка к южной Африке. А груди Татьяны, трущиеся о Лисичкины лопатки — это, наверно, и есть собственно секс у между женщинами без лиц. У молодой особи там чешется от прорезающихся крыльев. Взрослая самка, одну пару уже сбросившая, утоляет этот зуд своим молочным волшебством. Нет, я все-таки извращенка.
Про то, что происходит, когда страпон переходит к Марго, мне хочется написать сравнительное исследование. С подробным разбором всего, что она делает по-другому. Лисичка тут уже окончательно не похожа на свой нарядно-хищный ник, она скорее лань, попавшая в когти к пуме. Я рада, что Марго, кажется, востребовала что-то недополученное от меня, пускай физических ощущений на ее стороне сейчас меньше. Видите, я становлюсь совсем косноязычна и банальна, когда об этом пишу. Но расставленные пальцы, сжимающие Лисичкину грудь, — это как есть когти, и движения ее бедер совершенно кошачьи (что нестерпимо пошло звучит, но в конце концов, ее зовут Марго, падать мне давно уже некуда). Лисичка тихо повизгивает; ей, по-моему, не очень удобно, она вообще, может быть, только терпит все это за обещанное сладкое. Каковое сладкое само измаялось и завидует, завидует сейчас Лисичке, просто Оле, девочке в сандалях, с которой вот так вот обходятся, и из последних сил сдерживает собственную руку — хотя не очень понятно, что такое в себе я для нее берегу.
Вот Марго застегивает страпон на Оле, как бы возвращая ей лисье достоинство, и я снимаю сорочку, вытираю ею лицо и укладываюсь обратно для последнего действия. Им понравилось оттраханную дважды Лисичку натравить
