логика», говорил я себе, «ничего, кроме логики. Итак, логика. Будем рассуждать логически. Что у нас есть? У нас есть список запретов. Обычный список запретов, стандартный для всех музеев. Нельзя трогать экспонаты, потому что... ну ни к чему им отпечатки жирных пальцев. Нельзя ходить босиком, потому что это не пляж, а музей. Нельзя бухать, потому что... потому что нельзя. Нельзя снимать со вспышкой, потому что... Стоп, а почему?»В самом деле, думал я, — это уместно в картинной галерее: чтобы яркий свет не портил цвета картин. Но ведь здесь скульптуры, железяки, им фиолетово, со вспышкой я снимаю их, или без, или вообще не снимаю... Стоп, а почему на входе отбирают фотоаппараты? Почему все снимки делаются местной камерой, в которую вставляется SD-шка посетителя? Что-то тут не то. Сказали бы «без вспышки» — и хватит. Штрафовали бы за вспышку, в конце концов... Та-ак. Хорошо, что моя камера живет у меня в потайном кармане сумки. Маленькая, да удаленькая. А ну-ка...Я подошел к Майе, достал свою любимую камеру, включил вспышку... Холодея, нажал на затвор...И чуть не выронил камеру. Майя шевельнулась, будто желая вырваться из железного плена, и застыла снова.Я подбежал к ней, стал трясти ее, звать, умолять проснуться... Вовремя вспомнив про сигнализацию и опомнившись, я отошел прочь.«... Спокойно, приятель, спокойно. Ты на верном пути. Логика еще никогда не подводила тебя. Не сдаемся, не сдаемся — продолжаем мыслить... Итак, вспышка. Почему Майя ожила? Потому что была вспышка. Почему Майя ожила не до конца? Потому что вспышка была так себе. Просто не хватило яркости. Та-ак...»В том же потайном кармане у меня была внешняя вспышка. Не попадая от волнения в разъем, я присоединил ее с седьмой попытки, выставив мощность на максимум. «Только бы хватило заряда», думал я, трясущимися руками направляя объектив на Майю...Ррраз! В полумраке зала сверкнула голубая молния, ослепив меня; я зажмурился, но тут же открыл глаза, всматриваясь в темноту. Лиловое пятно в глазах расточилось... и я увидел движущийся силуэт.Не веря своим глазам, я застыл, не дыша — и услышал глубокий вздох Майи. — Майя! — крикнул я, все еще боясь шевельнуться, будто меня самого превратили в статую. — Рома? Что... где мы? Я...Тут я, наконец, кинулся к ней — и обнял ее за ноги. Майя пошатнулась и чуть не упала. — Осторожно! — я помог ей спуститься с пьедестала. — Рома? Так странно... я ничего не помню. Почему это... я что, голая? Почему на мне ничего нет? И в чем это я вся? В краске? Где мы? — Мы в музее. В музее Бецмана. Почему ты не рассказала мне про него? Почему? — говорил я, обнимая Майю, покрытую серебрянкой с ног до головы. Она бессознательно льнула ко мне, ничего не понимая, но услышав про Бецмана — вздрогнула: — Что, он... он... — Да. Но теперь все в порядке. Все хорошо, — говорил я, гладя Майю по спине, шершавой от краски. — Боже! Но я ничего не помню. Помню, как ехала на встречу с ним, везла ему... Боже! Он обманул меня? Он... — Забудь о нем. Все хорошо, — повторял я и, не выдержав, прильнул к ее губам.Они были горькими от краски, и я протер их краем футболки. Протер и прильнул к ним снова, — так, что Майя застонала, вжавшись в меня грудями. — Аааа... — ее язык сплелся с моим, и внутри у меня распустился горько-сладкий цветок. Я целовал ее, и захлебнулся сладкой солью ее рта, и думал — «вот ее язык, нежный, сладкий, горячий... живой! Живой...» Чудо ее оживления оглушило меня — я гладил, тискал и тер ее тело, жаркое где-то там, под шершавой краской, холодящей мне ладони, — и не заметил, как мы оба оказались на полу.Пол был мраморный и холодный. Бедра мои сами бодали Майю, желая поскорей врасти в нее, и я стягивал с себя штаны с трусами, обнажая хозяйство — и мрамор обжигал мне кожу на ногах. Краска, плотно облепившая Майю, скрыла живую кожу — и страшно хотелось пробиться к пульсирующему,
