В адмиральшах Люська проходила ровно пять лет. В день ее рождения, когда у нее дома дым стоял коромыслом от шумного веселья гуляющих, с ее благоверным толстячком случился удар. Он вдруг побледнел, изогнулся и грохнулся на пол. Гости бросились к нему на помощь, но тщетно: адмирал тут же испустил дух. Видимо загубили его крепкие напитки, обжираловка, молодухи-любовницы, служебные неурядицы и изменчивая Люськина любовь. Хоронили его с адмиральскими почестями: гроб везли на бронетранспортере, оркестр оглашал окрестность траурной музыкой, матросы отсалютовали трехкратным залпом над его могилой, и осталась молодая вдова одной в пятикомнатной квартире с тридцати процентной адмиральской пенсией. Впрочем, ее вскоре попросили освободить эту служебную квартиру и переселили в двухкомнатную.
Люська сильно переживала свое падение. Еще бы. Лишиться персональной машины, эротических услуг молодого щеголеватого адъютанта, большой адмиральской зарплаты, завтрака в постели и любовника к ужину было выше ее сил. Теперь она не могла командовать военторгом, как своей вотчиной, у нее сняли оперативный телефон, оставив только городской. И все эти тыловские «гниды», словно мстя ей, тут же забыли о своих обещаниях и стали плевать на ее просьбы. Но Люська не была бы Люськой, если бы так просто смирилась со своим новым положением. (Специально для — ) Она смотрела в трюмо и видела перед собой смазливую, голубоглазую блондинку с прелестными ямочками на слегка розовых щеках, пунцовыми, слегка приоткрытыми губками, жаждующих поцелуя. На глаза внезапно набежали слезы: «Некому теперь их целовать», — подумала она и тяжело вздохнула.
Отсчитав сорок дней усопшему супругу и помянув его с теми, кто еще отважился прийти, бывшая адмиральша, почистив «перышки», ринулась в один из вечеров в драматический театр. Она мудро рассудила: «На танцы сейчас бегает только молодежь, а солидные люди предпочитают театр». И она не ошиблась. Рядом с ней в кресле оказался крупный мужчина, лет сорока, в модном заграничном костюме.
— Нельзя ли посмотреть вашу программку? — Люська протянула точеную ручку с маленькими пальчиками, унизанными кольцами с бриллиантами.
— Пожалуйста, — мужчина тут же протянул ей листок, окинув женщину оценивающим взглядом.
«А он даже очень ничего: прямой нос, упрямый, волевой рот, легкая седина на висках, глаза внимательные, но грустные», — подумала она.
Спектакль шел, зрители хлопали, но Люська все свое внимание сосредоточила на соседе: «Интересно. Кто он?» — думала она. Ее рука, словно невзначай, легла рядом с его рукой». И он свою не отодвинул. Это уже был знак. Он тоже косил взглядом на ее глубокое декольте в платье, где сверкал золотой кулон, слегка прикрывая начало глубокой канавки, убегающей в таинственный низ.
Она уронила веер. Он тут же наклонился к ее ногам и, подавая его, слегка коснулся ее коленки.
— Спасибо, — прошептала она, одарив соседа смущенной улыбкой.
— Не стоит, — прошептал он, не убирая руки, которая ощущала тепло ее ноги.
В антракте они встали вместе, словно по команде.
— Разрешите пригласить вас в бар? — он слегка склонил голову, пронзив ее глаза пристальным взглядом.
— Разрешаю, — она сделала царственный жест, и оба рассмеялись.
В баре они сели за самый дальний столик под ветвями большой пальмы. Он заказал коньяк, шампанское, бутерброды с черной икрой, фрукты...
«А он щедрый парниша. Сразу видно, что не последний кусок доедает», — подумала она, слегка прикоснувшись губами к шампанскому.
«Она блистательная женщина! И очень не проста», — подумал он, пододвигая к ней вазочку с конфетами и фруктами.
Известно, что ничто так быстро не развязывает языки, как алкоголь, и ничто так близко их не сближает, как общее горе. Оказалось, что он недавно переведен с Севера, где схоронил жену, а сейчас назначен командующим эскадрой.
— Помните историю с
