сюжетно и фабульно все мыслимые произведения всех авторов, о которых я когда-либо слышала. Он мог проанализировать любое литературное произведение с точки зрения историчности, правдивости, стильности, образности, он разбирался в музыке и живописи, архитектуре и языкознании, он был знаком и на дружеской ноге как с представителями власти, так и оппозиции, был уважаем в силовых структурах и среди криминалитета (тут скорей дело было в громком имени его знаменитого родственника-однофамильца, представьте себе отношение в России к пусть непрямому, но потомку Лермонтова или Есенина). Но за пределами литературно-художественного разговора он был ужасен. Он был вечным нытиком и вечным недовольным, ему не нравилась погода на улице и посуда в кафе, громкий смех молодежи на празднике и тихий плач женщин на похоронах; он постоянно жаловался на здоровье и не желал лечиться, потому что считал врачей знахарями, а знахарей — шарлатанами; он постоянно желал куда-то уехать, но не успев уехать, жаловался, как там плохо и как он соскучился по Родине. Когда мы стали встречаться, я, поняв его характер, стала максимально сокращать прединтимное время, потому что он, не считая периода ухаживания, когда он рассыпался соловьиными трелями пытаясь соблазнить меня, так вот, когда я стала его любовницей, стал считать меня своим человеком, и вместо разговоров о высокой литературе и культуре, вместо рассказов о разных забавных и поучительных историях, бывших с великими сего мира, стал жаловаться, негодовать и ныть. Прекратить его нытье можно было одним способом — взять его член в рот. Он начинал получать кайф от сосания, а я ловила двойной — от того же сосания и его молчания. Третий кайф начинался после его кончания. Впав на короткое время в эйфорию от минета, он цитировал лучшие строки наших национальных и мировых поэтов, сравнивал меня с богинями и героинями, осыпал комплиментами и афоризмами, одним словом, снова представал передо мной галантным интеллектуалом, ради чего я и продолжала эту близость. Он тоже ценил меня, и как сотрудницу, и как любовницу, никогда не сказал худого слова, по-возможности, чтоб явно не бросалось в глаза, выписывал премии и дарил подарки. Мои 10 лет с ним — это 10 последних лет его жизни, его возраст от 50 до 60 лет, и я думаю, что он четко понимал, больше никогда у него не будет молодой любовницы (25—35 лет), а глядя на его тучную и вялую жену, трудно было поверить, что он с ней когда-либо занимается сексом, а тем более, чтоб она сосала ему член».
