темнеющую ложбинку между ними:
— Ну конечно... Как с таким блядским лицом вообще возможно показать мужикам святость?
— Но вы сами заставляете нас ярко краситься!
Инквизитор строго посмотрел на прекрасное курносенькое личико девушки.
— Правильно. Потому что христова невеста должна красотой своей быть подобна ангелу. А ты учись надменность изображать. Неприступность. А то горишь зелёными глазищами, аки кошка похотливая! А как ты ходишь, прости Господи?! Я видел, как ты вошла сюда поступью блудницы!
— Но вы же сами наложили на меня вечную епитимью «Высоких каблуков»! — вскричала голопопая послушница, застывшая в колено-локтевой позе. — Чтоб я, испытывала неудобство при каждом шаге и не забывала, что хожу по грешной земле.
— Да, но я не учил тебя при этом вилять жопой!
— Но невозможно же на таких каблуках ходить по-другому! Только — ножка перед ножкой, ножка перед ножкой. Как манекенщица! Вы же сами научили меня так, когда ножки мои цепочкой сковали на три месяца.
— Я сковал тебя, чтоб ты не носилась, аки кобыла! Пять пар каблуков свернула! А они, между прочим, денег стоют! — инквизитор перевёл дыхание. — Монастырь полон слухов. Говорят, ты две недели соблазняла благочестивых мужей голой грудью!
Лаура аж задохнулась от возмущения:
— Но вы же сами наложили на меня епитимью «Стыда»! Две недели я должна была ходить, вывалив титьки в декольте, дабы все таращились, а я стыдилась. Потому что стыд и страдание очищают душу.
— Да, но в епитимье не было, чтоб ты руками сиськи всем под нос совала!
Послушница скуксилась, пухлые губки её искривились, по тугим щёчкам снова потекли крупные прозрачные слёзки:
— У меня грудка очень тяжёлая... Болтается больно... Я держала, чтобы не болталась.
— Выпрямись, — приказал инквизитор.
Лаура тут же вытянулась на коленях и даже плечи развела — её огромные груди натянули чёрный шёлк до прозрачности. Четко проявились столбики сосков и околососковые пупырышки.
— Покажи, как ты ходила.
Застыдившись, девушка заалела и опустила веки; длинные, загнутые кверху ресницы её легли на пол-щеки. Руки послушно скользнули в декольте. Груди были так велики, что вытаскивала она их наружу в три этапа. И вот они вывалились и свободно закачались — здоровенные, но по-юному упругие. Огромные розовые ореолы вытягивались в пуговки сосочков и смотрели лишь чуть-чуть книзу. Лаура нежно взяла груди в руки (те словно упругое тесто, расползлись в ладонях и меж пальцев) и протянула инквизитору, словно для поцелуя.
— Вот так.
Потом, словно на полочку, положила груди на согнутую в локте правую руку. Они тяжело свесились наружу.
— И вот так.
Инквизитор хмуро кивнул своим мыслям:
— Воистину, женщина — главное оружие Сатаны.
Лаура покраснела сильнее и стала торопливо прятать сиськи в декольте.
— Оставь, — прервал её инквизитор. — Пусть тебе по-прежнему будет стыдно.
Лаура вынула спрятанные было полгруди обратно и смущенно отвернулась, заложив руки за спину, отчего титьки её красиво выпятились. Казалось, они тоже смущены и оттого смотрят сосками в стороны и чуть вниз. Инквизитор пожирал грудь послушницы пылающим тёмным взглядом:
— Презренная плоть. Вот чем искусила ты, грешница, ассенизатора Селивана.
Лаура вскинула на него огромные глазищи и возмущённо воскликнула:
— Грешница?!! Этот поддонок изнасиловал меня в сиськи! Он зажал меня за сараем, когда я шла по воду, вытащил грудь из декольте, стал тискать её, а потом схватил мои губки своим слюнявым ртом! Он засунул вонючий язык мне в самое горло! Потом поставил меня на колени, наплевал в ложбинку промеж сисек и засунул туда свой похотливый хуй! Я плакала, а он жёстко драл меня, безжалостно сминая мои большие груди. А потом залил мои нежные белые титечки своей липкой, пахучей мерзостью!
Инквизитор благосклонно кивал.
— А очнувшись, этот добрый ...
