Однажды она вышла из носилок на городской площади, подошла к фонтану, — и Афраний застыл, как статуя, уставившись на высокую девочку-девушку, легкую и стремительную, как струя прозрачной воды. Она нагнулась, и уголок ткани, откинувшись вниз, приоткрыл кончик груди с тугим соском...В другой раз он решился заговорить с ней, негодуя на себя, что боится черных глаз Камиллы сильней, чем дакийского копья. Он презирал патрицианок, считал их безмозглыми неженками — так оно и было, конечно, — и боялся вновь убедиться в этом. Но первый же ответ убедил его в обратном: — Не повредит ли домашнему цветку свежий воздух? Не боится ли госпожа обветрить нос? — Чей нос, господин вояка? Из нас двоих слово «боится» больше подходит вам, ибо я спокойна, а вы дрожите, будто беседуете с тигром.Бесстрастный Афраний задохнуся, но сумел взять себя в руки: — А вы сравнитесь с любым тигром! Вы столь же кусачи — но только словами. Я не привык воевать словами. Меч привычней мне... — Да, слово не меч, за рукоятку его не схватишь. Непривычная и странная вещь — слово, не правда ли? Особенно для вояки...Их пикировка словно счищала с ума Афрания многолетний налет пыли. Камилла была умна, образованна, а Афраний тосковал по изощренной беседе, как по риску и отваге прежних битв.Единственный человек, с которым Афраний мог быть собой — трезво и ясно мыслящим циником, не строящим иллюзий — жил неподалеку, но с некоторых пор их разделяла пропасть. Это был Гай Грациан, обедневший всадник и любитель древних свитков. Когда-то, еще при Галлиене (*римский император — прим. ав), он попал в опалу, и жизнь его висела на волоске. И тогда Афраний, преданный пес кесаря, совершил тяжкий грех. Он укрыл старого друга в своем доме, а легионеров направил на ложный след. Тогда же он и порвал с Грацианом навсегда, объявив ему, что не желает более разговаривать с врагом кесаря.Грациан тогда покидал его с тяжким чувством: с благодарностью за сохраненную жизнь и с горечью за погибшую дружбу. Он сказал тогда, что Афраний, когда впадет в опалу (он так и сказал — «когда», а не «если»), всегда сможет рассчитывать на его помощь. Афраний не ответил ему... После убийства Галлиена Грациан обосновался неподалеку от места ссылки Афрания, живя в уединенной вилле, — но они более не виделись ни разу.... Беседы с Камиллой ограничивались случайными встречами. Афраний ждал их, как хорошей погоды. Он не знал, был ли он интересен Камилле, прочитавшей столько трактатов, сколько не снилось и Грациану. Он не знал ничего, кроме того, что Камилла — единственный в этой глуши ум, равный ему, что она невыносимо хороша, что у нее сверкающие агатовые глаза, от которых режет в сердце, и что никаких надежд на большее, чем случайные встречи, у него нет.Время от времени к нему приводили окрестных девушек — большегрудых, печальных и пугливых. Иногда их сопровождала мать или свекровь. Афраний возлегал на ложе, а девушка, раздевшись догола, лизала его фаллос. Иногда мать показывала ей, как это делать, иногда они лизали его фаллос вдвоем — и головку и яйца. Потом девушка, сморщившись от стыда и презрения к себе, седлала его, надевалась на его фаллос и раскачивалась на нем, а мать помогала ей, лаская Афранию яйца и анус. Девушки редко изливались семенем, чаще всего Афраний первым впрыскивал в них порцию огненной жидкости, наслаждаясь сладким девичьим лоном — фаллос окунался в него, как в мягкий персик. Иногда, если девушка была красива, Афраний ласкал ее, целовал ей соски, обнимал, прижимал к себе, воображая, что это Камилла... Затем девушка уходила, получив свой сестерций. На улице ее ждал возлюбленный, она отдавала ему выручку, рассказывала о впечатлениях — и они шли домой, обнявшись, а Афраний смотрел на них из окна, думая о Камилле...И вот Камилла — в его казематах. Камилла, ЕГО Камилла...***Как и все легионеры,... Афраний привык к
