Так мы называем ее. Маленькая комета сгорела в ней — вот она и нагрелась. Для нас это не опасно... — Вот как?Я брел по тихим улицам не спеша. Я столько ждал этого дня, столько пережил и перечувствовал на пути к нему, что сейчас не чувствовал ничего, как и тогда, в день высадки на Гро-4. Мысли о предстоящей встрече никак не складывались в моей голове в стройную картину, и я все пытался представить себе... — Эй, парниша! Разуй глаза!Под ноги мне бросился какой-то мальчишка. Я посмотрел вниз: дорога была усеяна существами, похожими на белых мышей — каждое размером с яблоко. Я перевел взгляд на их пастуха... — Чуть было весь клуфятник не подавил мне... Эй, ты чего рот разинул?Но я молчал. Не каждый день доводится встретить на улице самого себя — вылитого, один в один, только без щетины.Наконец я переспросил: — Что-что не подавил? — Клуффятник. Ты что, клуффов никогда не видел, что ли?Глядя на пастуха клуффов, я будто смотрел в зеркало. — А тебя как зовут, дружище? — Горгодамбор! — гордо сообщил Второй Я. — Только все зовут меня Гор. Так проще для языка и мозгов. — А скажи, Гор... мама не называет тебя волчонком? — Называет... а ты откуда знаешь? И вообще, кто ты такой? А ну — ни с места!В руках у Второго Я вдруг появился пистолет. — Тревога один бета, — шептал Гор в микрофон, торчащий из-за уха. Он постепенно отходил назад, не сводя с меня пистолет. Я не двигался, совершенно не представляя, что делать.На меня вдруг нахлынула какая-то апатия, равнодушие ко всему и вся; и поэтому, наверно, когда из-за забора появилась знакомая фигура с золотистым каскадом волос, я думал о ней, как о голограмме: «Она не изменилась. Только стала ниже. Или это я вырос?» — Кто вы такой? — спросил знакомый голос. Он тоже не изменился.Я молчал. Печальные голубые глаза внимательно всматривались в меня, щурясь от света...***Спустя три часа я все еще ничего не понимал. Мы лежали в постели, обессиленные любовной гонкой, но никак не могли ПОВЕРИТЬ — и жадно трогали, мяли, щупали, обнимали друг друга, все желая удостовериться, что это мы — живые и настоящие.Анни, большая теплая Анни, моя вторая мама, была теперь странно маленькой и тонкой, хоть лицо и тело ее не изменились — разве глаза стали еще печальней, и ресницы еще длинней. Она улыбалась и плакала. Минуту назад ее бедра сновали на моем молодце, как на поршне, и он накалялся силой, которая не вмещалась в нем, распирала его — и я кричал от этой силы, ослепительной, как сверхновая, и Анни тоже кричала, вцепившись мне в волосы...Я гладил ее сиси и шептал: — Такие же, как и были. Такие же. Только меньше. А мне двадцать три... Анни! — Что? — Я никогда не прощу тебе, что не видел тебя с Гором внутри. Не видел твой животик... — У меня есть голограммы... Почему ты ушел? — Что?! — Все эти годы я не жила. Жила только Гором, сыном, видела в нем тебя... Ну почему ты ушел? Почему послушал меня?! — Анни... Скажи: если я нашел тебя через Всемирный мозг — значит, могут найти и другие? Полиция, враги?.. — Нет. Меня мог найти только ты. Разве тебе не объяснили? — Что? — Устройство Всемирного Мозга. Можно найти только того человека, который живет в тебе. Не тенью, не мертвыми картинками, а — как живой. Понимаешь? Иначе машина не фиксирует образ. Я ни в ком не живу... только в тебе, волчонок. — Разве в тебя не влюблялись другие? — Влюблялись — это не то. Влюбляются в выдуманный образ, в фантом. Таких, как ты, у меня больше нет. Я ведь перекати-поле... Была. До того, как родился волчонок... то есть Гор... то есть... С тех пор я бросила свои игры и поселилась здесь. Это невероятно, этого не могло быть... — Что? — Сын. Наш сын. Я не могла иметь детей. — Почему? — Потому. Ты ведь ничего не знаешь обо мне, волчонок. Я могла жить вечно — или почти вечно. Я меняла
