Елена старалась не выдать непроизвольной мимикой, как сильно раздражает её мальчик — переводчик. Он тянул паузы, часто вставлял слово «некие», выдавая тем самым приблизительность своего перевода. «Мы готовы дать вам некие гарантии серьёзности наших намерений», — очередной раз уколол он лингвистически легкоранимый слух Елены Борисовны Маревской. Забыв о профессиональной этике, Елена вскинула голову и звенящим голосом спросила: «Молодой человек! А «некие» — это, какие?» Мальчик стушевался, запунцовел юношескими прыщами и что-то промямлил в ответ.
Елене вдруг стало его жалко. В самом деле, не виноват же он в том, что у неё ноет висок, что она заранее знает о бесперспективности этих переговоров, что ей хочется скорее домой, а вечером ещё придётся тащиться на ужин с опостылевшим шефом и слушать его сальные рассказы о нудистских пляжах и совместном посещении сауны с друзьями обоего пола.
Шеф, гражданин Австрии выпуска 1952 года, подкрашивающий седые волосы в «радикальный чёрный цвет» и не так давно вставивший новые фарфоровые зубы, с недавнего времени стал оказывать Елене недвусмысленные знаки внимания. Чуть выпив, норовил схватить её за грудь, прощаясь, лез плотоядно целоваться. Маревская старалась перевести слоновьи ухаживания начальника в шутку, но, видимо, лишенный чувства юмора шеф принимал её шуточки за кокетство и перешел к совсем уже разнузданному рукоблудию. «А что прикажешь делать?!» — возмущённо отвечала Елена Борисовна внутреннему голосу, который упрекал её саму в провоцировании домогательств, приводя в качестве неоспоримого аргумента русскую народную пословицу о том, что «сучка не захочет, так кобель не вскочит». «Не по морде же его бить», — продолжала внутренний диалог Маревская. Поймав ласковый взгляд начальника, Елена тяжело вздохнула, украдкой взглянула на часы — половина седьмого. Ёперный театр, так тут до ночи проволынишься!
Елена решительно подалась вперёд: «Молодой человек! Позвольте, я буду сама переводить. Мне известна история вопроса, так будет быстрее». Мальчик посмотрел на неё испуганно, но с явным облегчением и благодарностью. Впервые за весь день Маревская увидела его глаза. Они были по-детски распахнутыми, тёмно-синими, с длинными девичьими ресницами. Что-то неуловимо знакомое показалось ей в его застенчивой улыбке.
****
По дороге в гостиницу, сидя на заднем сиденье автомобиля, Елена Борисовна быстро растолмачила шефу, что их недавние собеседники обычные аферисты. В лучшем случае — посредники, и пытаться продать им новенький с иголочки деловой центр, строящийся усилиями австрийской компании, директором которой он является, по меньшей мере, наивно. А по большей — просто опасно: и объект к рукам приберут, и денег не заплатят. В России таких «прецедентов» хватает. Ошарашенный её откровениями шеф начал, видимо в знак благодарности, хватать её за коленки. Елена, стиснув зубы, замолчала. Начальник, приняв молчание за одобрение, решительно двинулся вверх по бедру. «А если я продвинусь ещё дальше?» — блудливо похохатывая спросил он. «Получишь по роже, старый козёл», — ласково улыбаясь, на чистом русском языке ответила арийцу Елена. «Was, bitte?» — спросил шеф, не владеющий языком Толстого и Достоевского. «Я бы этого не хотела», — дипломатично перевела только что сказанное на немецкий язык Елена. Перспектива провести ночь в одной гостинице с возбудившимся начальником приводила её в отчаяние.
****
Гостиница «Парк Инн Саду» была тем, что называется, «скромненько, но со вкусом». Постояльцам предлагался только один ресторан, но зато кухня в нём была восхитительной. Шеф галантно отодвинул кресло перед Еленой, сам плюхнулся рядом и стянул с потной шеи галстук. Каждый раз, когда им доводилось ужинать вдвоём, его обуревала навязчивая идея напоить Маревскую, видимо таким образом он надеялся быстрее затащить её в постель. Вот и сейчас он
