полевых цветов? Ужин в «Трех столах»? Могу я пригласить тебя этим вечером?
— Если ты не заткнешься,... я положу трубку!
— Думаю, родители не станут возражать, если я доставлю тебя домой к девяти?
— Угомонись, дуралей!
Гио ухмыльнулся во весь рот:
— Ладно, дам принцессе еще пару лет на раздумья!
Малик задержал дыханье. Пару лет? Значит, у Гио долгосрочные планы? А он с утра до вечера корит себя тем, что его отказ от плотских радостей, приведет их к окончательному разрыву. Испытав, прилив благодарности, он шепчет в трубку то, чего бы не позволил себе на ясную голову:
— Слышишь, трепач, я люблю тебя...
На том конце провода его друг поперхнулся очередной колкостью. Вот уж чего Гио не ожидал услышать в ближайшее время! Сам он нередко заверял Малика в своих глубоких чувствах, делая это полувсерьез, в игривой манере. Признаться от чистого сердца ему не хватало уверенности. Его приятель терпеть не мог слащавых словоизлияний. Очевидно, он еще не свыкся со своим выбором. Ведь все вокруг было ориентировано на осуждение подобных связей. Не удивительно, что ему, не уживающемуся со своей досадной неправильностью, мысли о такой любви казались крамольными. И вдруг, на тебе!... Его шаловливое сердце так запульсировало, что он и слова обронить не мог. Кто бы мог подумать, что самая банальная фраза на свете еще не утратила своей пьянящей силы. Оторвав трубку от уха, он поднес ее к влажной груди, усыпанной тысячью лунных росинок. Гулкий, ритмичный шаг его взволнованного сердца проник в чуткую мембрану и потек по ночным проводам, упрятанным в спящую землю. Малик с первого такта понял, что за музыка раздается в рецепторе его телефона. Ему сразу захотелось плакать. Господи, он всегда презирал плачущих мужчин! Сглотнув ком в горле, он щелчком пальцев нажал отбой.
*****
А. вернулся из поездки хмурым и раздражительным. За обедом, унылое оцепенение которого нарушал лишь лязг столовых приборов, он не проронил ни слова; когда же разливали чай, грубо обрезал сестру, попытавшуюся было узнать причину его плохого настроения. Прежде не случалось, чтобы он повышал голос на мать, потому Гио, чувствуя, как на его шее натягивается поводок буйного бычка, тут же выложил ему свои претензии:
— Нам все равно, что там у тебя случилось, но орать в доме моего отца даже не думай.
А. от неожиданности сделал большой глоток и ошпарил губы. Мать лишь покачала головой: ей, в принципе, было все равно, лишь бы никто не поднимал шума.
— Я, кажется, не орал, — едва сдерживая рвущийся наружу гнев, проговорил дядя. — Что до твоего отца, то единственной его реакцией на мое появление в вашем доме должна бы быть благодарность. Я пекусь о его бестолковом щенке, как о собственном ребенке. Ты считаешь, что это такое уж большое счастье?
— А. прав, — прошелестела над самым ухом Гио мать. — Он сильно устает в последнее время. Тебе этого не понять, потому что ты еще ни дня не работал.
Гио пододвинул к себе миску с соусом. Окуная в горячую томатную жижу кукурузные лепешки, он тщательно перемалывал их зубами, не спуская с дяди ядовитого взгляда. Это была удобная тактика: его рот молчал, но протест продолжал висеть в воздухе.
А., помешивая ложкой давно остывший чай, с бьющимся сердцем наблюдал за наглым лицом племянника. Когда женщина удалилась за чем-то на кухню, он позволил запретным мыслям течь вольно. Парень сидел перед ним, дерзко раскидав ноги, чего раньше себе не позволял. Рубашка, расстегнутая до ямки солнечного сплетения, обнажала гладкую грудь цвета темного меда, взопревшую от горячей еды. Капельки пота выступали на ней, вбирая в себя тусклый свет электрических ламп. А. перевел бесстыдный взгляд на лицо юноши. Густые черные ресницы, слипшиеся от паров сладкого чая, бросали стрельчатые тени на нежные золотистые скулы, бунтарский розовый рот был слегка
