он казался просто огромным, твердым, заполняющим меня всего. Я стиснул зубы, насаживаясь осторожными движениями все дальше — от его размеров я даже ощутил легкое жжение, как в первый раз. Но это скоро прекратилось, и, впадая в экстаз, я начал делать свои движения плавными, но одновременно четкими и быстрыми.
Сидя на члене Стаса, я поглаживал ладонями его голый торс, с наслаждением представляя на себе его ласки.
По-прежнему в пьяном забытье, сквозь сон, он шептал чьё-то имя и в такт мне легонько постанывал, и этот стон был лаской для моих ушей. Двигая тазом все быстрее, я ускорял темп, чувствуя надвигающийся оргазм.
— Стасик, — простонал я, задыхаясь. Я больше не боялся его разбудить — в этот момент мне было безразлично всё, кроме ощущения ЕГО во МНЕ, и нашего совместно начинающегося оргазма.
— Стас... ооо... — я произнес это срывающимся шепотом, чувствуя, как напряженно пыхтит он подо мной, как напрягаются его мышцы, как мощной струей бьет сперма прямо в моё нутро.
— Да, да, — простонал я, и мои мышцы начали бешено сокращаться, доставляя в мозг взрывы эндорфинных сигналов. Моё тело непроизвольно продолжало дергаться навстречу бедрам моего пленника, а его бедра слегка двигались мне навстречу. Я тонул, тонул в этих безумных водах кратковременного удовольствия, и яростно целовал Стаса в пахнущие алкоголем губы.
В конце концов, изнеможенный истерикой оргазма, я упал на своего любовника, покрывая горячими поцелуями его не менее раскаленную кожу. Наверное, он уже проснулся и открыл глаза — я понимал, что вёл себя вовсе не так аккуратно, как предполагал устроить в своих замыслах. Но сперма вытекала из моей еще не закрывшейся попки, и обратной дороги уже не было. Стас продолжал тяжело дышать подо мной, видимо, пытаясь придти в себя и осознать происходящее и всё произошедшее до этого. По-видимому, это давалось ему с трудом.
— Ты... — хрипло произнес Стасик, и его голос был настолько тих, что я едва расслышал это слово сквозь череду громких выдохов через рот. — Ты что...
Я молчал, прекратив целовать его грудь и положив голову на его плечо. Мне не было оправдания.
Гущин прокашлялся, но голос его оставался странно охрипшим:
— Развяжи меня.
— Стас...
— Развяжи меня, я сказал.
Он сказал это спокойным голосом, не рассерженным ревом, как мог бы — просто твердым, серьезным голосом. Я безропотно повиновался.
Когда его руки освободились, он не поторопился снять повязки с глаз. Лишь сел и потер кисти, видимо, всё-таки перетянутые слишком туго. Развязывая ноги Стаса, я бросил взгляд на его запястья — на них остались отчетливые красные следы.
Я с сожалением опустил голову, но по-прежнему молчал, дрожащими пальцами путаясь в узлах.
Стас легонько оттолкнул меня, и спокойно принялся за узлы сам. На его глазах больше не было платка, и я даже застыдился своего обнаженного вида.
Справившись с обеими путами, Гущин обернулся ко мне, растеряно смотревшему на него из-под одеяла. Всё это происходило в угнетающем молчании. Нервно тикали бесившие нас обоих настенные часы, показывая без четверти четыре.
— Стас... — я опустил глаза, лицо начинало гореть. — Станислав Дмитриевич...
Что я мог сказать ему? Смягчающих мою вину обстоятельств, как не ищи, не было.
Я услышал, как Стас горько усмехнулся.
Мне хотелось броситься к нему на шею и просить прощения, но он, скорее всего, не оценил бы такого порыва, а оттолкнул бы меня и вышел вон.
Но что держало его здесь сейчас?
Я бросил на него виноватый взгляд и понял: я молчал, потому что мне было стыдно, он — потому что искал слова. Не найдя их, он просто взял моё лицо в ладони и поцеловал.
Я неуверенно отвечал на его поцелуй, как будто не я вовсе был инициатором длившегося здесь действа — но, в конце концов, раскрепостился и отдался в его объятия,
