так что свет от лампы, которую несёт входящий доктор, ей не виден. И только когда он останавливается у края кровати и делает удивлённое восклицание, она замечает его присутствие....
Она издаёт крик — хотя не очень громкий — и закрывает рукой глаза. Я сваливаюсь с неё. Доктор весьма вежливо попросит прощения за своё вторжение:
— Мне послышалось, что здесь какой-то странный непонятный звук, и я забоялся, не захворали ли вы.
Тут мама пускает в ход обычный ресурс женщины — слёзы в изобилии потекли по её лицу. Доктор самым нежным образом просит её успокоиться.
— Моя дорогая мадам, — говорит он. — Я ни в коем случае не виню вас в этом. Я — светский человек и я знаю, что инцест практикуется в намного большей степени, чем вообще-то предполагается, так что, желая доказать, что он никоим образом не оскорбляет меня, могу признаться вам, что именно моя собственная мать приобщила меня к этим восхитительным тайнам. Я вижу, что этот милый мальчик выглядит ужасно напуганным тем, что я был свидетелем наслаждения, которое он, должно быть, имел. Но давайте избавим его от смущения. Разве нельзя сообщить ему, что мы также забавлялись этой восхитительной игрой? А от себя я могу добавить, что уже не раз участвовал в оргиях с больше чем одним мужчиной или женщиной, и признаюсь — ничто не дает мне больше удовольствия, чем обнять ещё не остывшего от объятий другого, особенно если я был свидетелем предыдущего сражения.
Взгляните, моя дорогая мадам, как этот дорогой инструмент стоит и как он твёрд. Разве это не доказательство того, что я говорю? И чтобы гарантировать моё молчание, милый Гарри не должен возражать против моего наслаждения вами вслед за ним и перед ним.
Сказав это, он скидывает с себя штаны и вскакивает в кровать. Его встречают невнятные увещевания моей матери:
— Что делается? И на глазах моего сына!
Я заверяю её:
— Я скорее предпочел бы видеть вас за работой, которая вам знакома, нежели какая-то иная, тем более, что эта-то явно вам нравится.
А доктор уже забрался на неё. Сомнений нет, она рада этому не меньше его. При виде этого мой петух встаёт. Я помещаю его ей в руку, и она любовно сжимает его. — Тогда я наклоняюсь и сосу один из её пузырей, — а вы знаете, как это возбуждает её, — и просовываю руку сзади доктора и, нежно пощекотав его шулята, запускаю вершник своей пятерни в его забой. Они гонят самым захватывающим образом свой круг и замирают во взаимных экстазах. Не успевает он выключится, как я вспрыгиваю на его место и в один момент по стручки погружаюсь в это затопленное влагалище.
— О небеса! Ну разве можно? — пробует увещевать мама. — Не пора ли образумиться?
Но доктор просит её:
— Позвольте мне получить удовольствие понаблюдать за неистовством юности!
Я уверен, что в глубине сердца мама была рада, поскольку какой женщине не захочется заиметь в себе новый укол сразу же после того, как вынут предшествовавший ему».
— Правильно, — подтверждаю я эти слова Гарри и ссылаюсь на свой собственный опыт. — Для моей дорогой миссис Бенсона в наши давние годы самое большое наслаждение состояло в том, чтобы иметь меня в тот же самый момент, когда удалялся мистер Бенсон, она сама признавала это, ничто не могло дать её большего удовольствия.
Но вернёмся всё же к Гарри и его матери.
Во время их сражения доктор стоит рядом с ними, поглаживая его шулята и засунув в него форейтор.
— Я вижу, мадам, вы к этому относитесь довольно добродушно, — говорит он. — И это здорово. А то Гарри вот-вот выйдет, да нет уже вышел, а я, глядя на вас, кровосмесителей, возбудился до крайности, так что прошу вас, миссис Дейл, перевернуться и, опёршись на локти и колени, позволить мне вставить сзади вас. Правда, я скорее предпочёл бы, чтобы мне позволили в зад, но не думаю, что вы пока ещё хоть в какой-то
