хорошо вырисовывает.
— Это пеньюар называется, а не халат, — подхватила она, и опять поставив меня в тупик, кокетливо спросила. — У меня ещё чёрный облегающий есть, он ещё короче, хочешь переоденусь? Правда он немного своеобразный...
Я кивнул, и Вика упорхнула к себе, оставив после себя еле различимый парфюмерный аромат. Переодевалась она достаточно долго, для того чтобы моё воображение разгулялось, так, что когда Вика вышла в сабо на высоком ... каблуке, и тонюсеньком, облегающем сверху и немного расходящимся кружевом ниже пояса чёрном пеньюаре, я даже не удивился, тому, что одет он был на голое тело. В тонком кружеве просматривались выпирающие бугорки тёмных сосков и впадина пупка. А совсем внизу, куда я стеснялся долго смотреть, чуть просвечивались бёдра и светлый треугольник выбритого лобка и ни намёка на трусики.
— Ну как? — виляя попкой и кружась на месте, спросила Вика. — Эротично?
— Очень даже, — подтвердил я. — Мне нравится!
— А как более эротично, в пеньюаре или в нижнем белье, — на полном серьёзе поинтересовалась она, остановившись напротив меня, жеманно поправляя волосы.
— Так я только в купальнике тебя видел, откуда мне знать, — не понимая, куда она клонит, промямлил я.
— Да ты и без купальника даже видел, забыл что ли.
Она демонстративно наложила ладони на просвечивающие через ткань шары грудей и наклонилась ко мне. Потом, загадочно подмигнув, добавила:
— Я вроде ничего не скрывала.
Я не растерялся и ответил:
— Ну я там не разглядывал особо, ты же недолго лежала, даже не вставала, а потом сразу оделась.
— Вот те наглость какая, ничего он не видел, — всё ещё покачивая попкой, наигранно округлив глазки, озорно откликнулась она. — Одеться, кстати, ты сам мне разрешил, так что нечего говорить, что не успел рассмотреть. Или это ты намекаешь, что я тебя стеснялась, и загорала лёжа по этой же причине?
Я ничего не намекал, и даже не держал в голове мысли про такое, но Вика сама подзуживала к продолжению спора.
— Конечно, стеснялась, раз даже сначала по сторонам оглядывалась.
— Не, ну вот же ты выдумываешь. Оглядывалась, чтобы осмотреться. Чего лишний раз засвечиваться, — воскликнула она, но видимо посчитав, что отговорка не убедительна, добавила:
— Не воображай, что заставил меня простым раздеванием сгорать от стыда.
— Да не переживай ты, — вырвалось у меня, видя как серьёзно Вика относится к нашему спору.
— Это я то переживаю? Ах так! Уси-пуси. Получается мальчик не насмотрелся на голую тётеньку и она же в этом виновата, — задиристо воскликнула Вика и села в кресло напротив. — Может мне опять остаться в чём мать родила, если в карты проиграю? А ты меня разглядишь, наконец хорошенько, а заодно и стеснительность мою проверишь своими желаниями. Что, скажешь, будем на это играть?
Я, сделав вид, что не понял её сарказма, согласно кивнул головой, возбужденно предчувствуя, что из этого может получиться что-то необычное.
— Значит так, устраиваем испытание на стыдливость и выдержку. Если проиграю, то разденусь, и абсолютно голой, буду выполнять любые твои желания, — на слове любые она сделала ударение, и хищно посмотрев на меня, продолжила: — У тебя будет для этого... — она задумалась, что-то прикидывая в уме. — Два часа... Нет, пусть будет три, чтобы не говорил, что не успел. Я полностью удовлетворю твоё любопытство. Обещаю. Согласен или как?
Наступила долгая пауза, будто выданная мне на осмысление предложенного испытания. Подвоха вроде не угадывалось, даже наоборот условия показались крайне невыгодными для сестры.
— Ах да, ну а если выиграю... — она поморщила лоб и махнув рукой, мол, с паршивой овцы хоть шерсти клок, — то полезешь антенну вешать и телевизор настраивать.
Она говорила об этом как о сущей ерунде, всем своим поведением показывая полную невозмутимость. Даже про себя Вика употребила слово тётенька, а не девушка, лишний раз
