и с наслаждением, боль ею едва чувствуется, и стоит лишь мне завершить вложение в ножны, как вся похотливость её натуры пробуждается, и к тому времени, когда я уже готов потечь, она оказывается готовой вторить мне во всём, и мы, в восхищённом экстазе наводнив друг друга, замираем.
Она крепко удерживает меня и не позволяет выйти.
— Нет, Чарли, столько хлопот стоило, чтобы вставить его! Оставим же его там, где он так приятно заглочен.
И сразу же, предвосхищая собственные естественные желания, начинает довольно изящно давить на меня, так что очень скоро для нас обоих наступает время для более активных мер.
Тем не менее я сдерживаю её пыл:
— Неплохо бы умерить наши движения. Это увеличит наслаждение, ибо очень уж быстрые повторения только изнурят нас, не дав истинно экстатического удовольствия.
Так что я обучаю её удовольствию медленных движений, и она старается не уступать мне ни в чём вплоть до момента, когда ей приходится впасть в новый расход. Дорогое маленькое существо цепляется за меня, довольно крепко и как-то покоряюще обнимая, словно стремясь к полному слиянию наших двух тел, и замирает с таким небесным выражением экстаза и сладкого счастья от исполненного желания на лице, что заставляет меня пожирать её поцелуями. В связи с этим у меня возникает большая трудность в том, как бы излишне не поспешить за её примером; её восхитительные движения в момент течки и крепкие сдавливания моего дрекола настолько захватывающи, что сопротивление им я считаю настоящим триумфом контроля над собой. И не без успеха тихо-тихо лежу, будто забальзамированный, мой дрекол восхитительно всосан её очаровательно маленьким влогом и ощущает самые восхитительные давления со стороны его изящных складок.
Я полностью предоставляю ей этим заниматься, раз ей это нравится. Потом снова начинаю столь восхитительно милое трение, которое должно ещё раз заставить нас помчаться в бешенной скачке страсти, чтобы кончить, как должно, в восхитительном экстазе финального кризиса. Эта последняя схватка оказывается двойной для моей сестрички; она почти падает в обморок, придя в восторг от моего истечения, в унисон с нею произведенного.
— Я чуть ли не испустила дух, — объявляет она. — Какой восхитительный экстаз! Его совершенно невозможно описать.
Вцепившись в меня и целуя в самой что ни на есть покоряющей манере, она говорит:
— Какой же счастливой ты меня, наконец, сделал!
— Чем же? Не тем ли, что завершил вставку своего укола в твой влог?
— Давеча это стоило мне таких мук!.
— Чтобы достигнуть столь изящного результата при каждой ебле, другим приходится раз двадцать пострадать... Не то, что тебе... Давай прервёмся и сходим к цветнику, чтобы нас могли увидеть играющими вместе и не вызвать подозрение нашим постоянным исчезновением теперь, когда мы всё время вместе.
— Как ты назвал это? Еблей?
— Да, еблей.
— Я такого слова никогда не слышала.
— Я тоже до недавнего времени. Насколько я понимаю, вслух его в приличном обществе не произносят.
— А каким словом его можно заменить?
— Никаким. Разве что совокуплением. Но и его, уверен, лучше не произносить при маме и мисс Ивлин. Зачем им знать, что мы об этом знаем?
— О чём, о ебле?
— О ней самой. О ебле. О том, что мы ебёмся.
Вот такой просветительский разговор шёл промеж нас, когда мы возвращались из летнего домика.
Конечно, Мэри узнаёт, чем мы там занимались, несомненно догадавшись, что я завершил инициирование Илайзы, так что, когда мы встречаемся снова в классной комнате, чтобы возобновить наши уроки, она, улыбнувшись, со значением пожимает мне руку.
В течение двух последующих дней я по собственной прихоти наслаждаюсь Илайзой; с каждой новой еблей она становится всё более и более прелестной как в собеседованиях, так и в
