грешному ложу. Оторвав мадмуазель от горничной я поцеловал её в сочные влажные губки, она ... ответила на мой поцелуй, потом просунула свой язычок в мой рот... То, что этот язычок только-то побывал в Глашкиной раскаленной пизде меня особенно возбудило. Парижские шлюхи приучили меня к мысли, что надо любить всё женское тело. Не переставая ласкать друг друга языками, я уложил её на спину, потом встал на колени у края кровати, закинул её ноги себе на плечи. Её зад слегка приподнялся, разёбаная уже мной один раз пиздёнка была как на ладони. Не в силах больше терпеть, я схватился за свой хуй и, медленно, чтобы продлить удовольствие, стал вводить его в пульсирующее лоно красавицы. Глаша, подсела как можно ближе стараясь не пропустить ничего из нашей ебли. Поглаживая свои крутые разгорячённые бока и тиская свои титьки она смотрела как мой любовный кол то выходит из тугой французской письки, то опять погружается в неё... то выходит, то погружается... то выходит, то погружается.
О, о, о... то, что Глашка видит нашу еблю, возбуждало меня не меньше самой ебли.
Горничная, мечтая побыстрее оказаться на месте гувернантки, поняла, что ей быстрее достанется, если помочь мамзели забраться на самый верх блаженства. Для этого Глашка, своей пышной раскормленной жопой, села на её приятно округлённые груди, лицом ко мне, поддалась чуть вперед, положила свои мягкие руки на самый низ живота француженки и большими пальцами начала массировать самое основание её пизды, где у каждой женщины заветный бугорочек, распаляя который с бабой можно творить всё что угодно. Это подействовало сразу — бёдра красотки стали сильно сокращаться, она быстро и прерывисто задышала, раскинув руки, схватилась за простыни, начала сильней и сильней подмахивать мне, и в самый остро-невыносимый миг наслаждения закричала по-русски:
— Еби, еби меня, кобель.
«Ого, знать Глашка и ты чему-то научила француженку» — подумал я, наращивая темп по просьбе дамы, неистово махающейся со мной. Глашка, сделав своё дело, слезла с мамзели и не в силах справится с собой, откинулась навзничь и стала лапать себя между ног. Сладкие стоны наполнили не только эту комнату, но, похоже, и весь дом. Вскоре почувствовав, что тоже вот-вот настигну пика своего наслаждения и вспомнив свою парижскую молодость, я схватился обеими руками за хуй, вынул его из уже расслабленного лона, и исступлённо драча, слил на грудь и животик мамзели наверное пол ушата семени. Глашка, привстав, удивлённо приоткрыла рот, наблюдая, как француженка, с блудливой улыбкой на лице, полузакрыв глаза, стала, как самый драгоценный парфюм, медленно размазывать по своему телу моё семя, втирая его в сосочки, животик, бедра. Я сам был не в силах оторвать взгляд от этого чарующего действия. Приятно, когда твое семя принимают как драгоценный дар. Какая же она была довольная в этот момент. Весь её облик говорил одно — я только что очень хорошо поебалась.
Потом она встала с постели и с извинениями скрылась в туалетной комнате, вскоре оттуда послышался плеск воды, а над моим ухом возбужденно задышала Глашка, касаясь меня своими большими титьками:
— Барин, не вмоготу мне уж... давай теперь меня...
Я повалил Глашку на кровать, подмял её под себя и, пользуясь отсутствием мадмуазель Софи, решил, прежде чем приступить к делу, допросить её с пристрастием — как же она, распутница эдакая докатилась до такой сладкой жизни.
— Ну, Глашка, отвечай своему барину как на духу, хорошо тебе с ней — я указал глазами на дверь туалетной комнаты.
— Ох, грех мой, но должна признаться, страсть как бывает хорошо, но с тобой сегодня во сто крат было лучше.
— А как же вы с нею снюхались?
— Барин! — взмолилась подом мной Глашка, стараясь раздвинуть ноги и сильнее прижаться ко мне
— Отвечай, буду на тебе бревном лежать, пока не сознаешься —
