когда Лера вышла из ванной, запаковавшись в халат. — Совсем как мама, и еще лучше. Он никогда ей такого не говорил. Ей вообще никогда никто такого не говорил, и Лера замерла на полушаге. — Ну не надо, не надо стесняться. Ведь когда-то я... были ведь и пеленки, и все было. И не так уж давно. Всего каких-нибудь... Считай, вчера! Он рассмеялся, и Лера неуверенно хихикнула вместе с ним. — А знаешь, что, доча... А покажись-ка ты мне. Раз уж засветилась. Ну! Мне, как автору, любопытно, как выглядит мое творение... Сними халат, Лер! Ничего страшного: постесняешься немного... Он подошел к обалдевшей Лере, потянул шнурок халата — и тот распахнулся, раскрыв розовые остроносые груди и срамоту. — Скинь его! Вот тааак... А красная какая! Ну меня-то чего стесняться? Лера плавилась не только оттого, что была голой, но и от восхищения, горевшего в папиных глазах. У нее были 90—60—90, тютелька в тютельку — как нарочно, как в насмешку. Это был горький довесок к ее мучениям: она понимала, что с ее рожей никто и никогда не заинтересуется ее телом. С детства ее дразнили за высокий рост, и Лера сама себе казалась Дылдой — существом, которое кто-то злой вытянул вверх, как картинку в фотошопе. Она-то пошла в школу в восемь лет и была старше всех своих: уже два месяца, как ей было восемнадцать. Иногда она чувствовала себя старой теткой, заточенной в детский сад.Но сегодня она трепетала от странной легкости, вскипавшей под отцовским взглядом. Голое тело горело и пружинило: хотелось выгибаться, вытягиваться и ходить зверем. — А ну пройдись, — попросил папа, будто угадав. Лера снова хихикнула — и прошлась по кухне на вытянутых носочках. Ее тело вдруг стало гибким, как пластилин, а руки-ноги двигались сами, будто кто-то управлял ими. — Ну и ну. Лерка!... Иди сюда, — папа сел на табуретку, обхватил Леру за голые бедра и прижался щекой к ее животу. Щека была колючей. Лера улыбалась, не зная, что говорить и делать, а папа раскачивался вместе с ней, поглаживая ее по спине. — Да ты знаешь, что у тебя практически идеальная грудь? Ты, чувырла!... — он вдруг отпихнул ее. — Все, одевайся. А то я за себя не отвечаю! Он улыбался и подмигивал ей, но лицо у него было красное, и Лера пулей влетела к себе в комнату. 3.В трамвае на нее пялился какой-то мужик. Лера слышала, как он говорил своему спутнику: — А скажу я тебе: хер его, блядь, знает, что такое красота. Вот думают, что это, блядь, морда там, тело, сиськи и все такое, да? А я тебе так скажу: если баба про себя думает, что она некрасивая — значит она и есть некрасивая. То есть, блядь, не думает, а это самое... ты понял или нет? А вот если она... Что «если», Лера не успела услышать — трам подъехал к остановке, и она вышла. С тем же странным чувством легкости она вошла в школу, а затем и в класс. Вначале на нее, как обычно, никто не обратил внимания. На уроке жевали Бунина, и училке Татьянстепанне было нелегко: «Легкое дыхание» провоцировало на выпендреж. — По-моему, Бунин немножко нас на понт взял, Татьястепанна, — говорил Дэн, красуясь перед девками. — Придумал «легкое дыхание», чтобы типа озадачить, да, а сам просто описал обычную шлю... мэээ... девушку, ну так скажем, Не Очень Пристойного Поведения. А такие всегда нравятся, чего там, это уж горькая правда нашего бытия, как говорится, мдя... Татьянстепанна ужасалась, читала ему Ахматову, а Лера думала — «легкое дыхание. Легкое дыхание... « На перемене она встала, собирая учебники. Луч солнца бил ей в глаза, сверкая в льняных волосах, и она весело щурилась ему; затем встала и прошла к дверям, не замечая, что все смотрят на нее, раскрыв рты. Ей хотелось порхать в воздухе, и она подпрыгнула, скорчив рожу лучу. Волосы ее, блестевшие солнечными нитями, взметнулись вверх и рассыпались по плечам... Дэн, болтавший ... с дружками, вдруг ощутил спиной тишину и обернулся. Впоследствии друзья говорили ему, что он был похож на Шурика, когда тот пялился на хорошую
