маскируясь легким небрежением фраз и жестов. Порой мне казалось, что ты догадываешься о снедающей меня муке, читаешь по глазам, но, повинуясь законам выстроенной тобой жизни, умалчиваешь об этом, сводя вероятность признания к нулю.
Любовь не облегчает существования, если за ней не стоит будущее.
— Я ухожу, а брат еще побудет здесь. Вот вам дополнительный платеж, если он потом захочет что-нибудь прибавить к своему заказу. — Ты смерил официанта нетерпеливым взглядом. Тот, как всегда, замешкался, и теперь стоял перед тобой, как провинившийся школяр, теребя перекинутое через жирное плечо вафельное полотенце. Ты всегда представлял меня своим братом, если приходилось объясняться в общественных местах. Каждый раз, когда ты произносил это слово, в моей груди рождалось ощущение необыкновенного умиротворения. Брат — это надежно, твердил я себе, пусть я буду для него братом. Твоя мужественная внешность снимала все подозрения с наших редких встреч. Даже в гостиницах...
— Мне пора, — ты резко встал, бесшумно отставив стул, и, не нагибаясь, принялся собирать со столика ключи, сигареты и мобильный телефон. — Созвонимся позже.
Когда стеклянная дверь кафе претворилась, я старался не отводить от нее глаз. Смотреть в окно совсем не хотелось. Каждый раз, когда ты, оставив меня, нырял в автомобиль, заводил мотор и стремительно съезжал с парковки, я чувствовал, что это навсегда.
*****
Ратмир уныло вертел баранку побитого отцовского джипа. В день совершеннолетия парня тот вручил ему ключи, но совсем не от новой спортивной легковушки, на которую втуне надеялся мой приятель, а от этой вот утлой посудины, в которой не опускались стекла, а лобовое стекло напоминала гигантскую паутину из трещин. Но Ратмир не стал заглядывать дареному коню в зубы, а смиренно оседлал его, понимая, что все лучше, чем самому перебирать ногами.
— Есть прикурить? — спросил он, глядя на расстилающееся перед ним шоссе, усеянное обломками сосновых веток. — Мать опять сделала ревизию моих карманов.
Я протянул ему пачку «Эры». Ратмиру двадцать два года, но для своей голосистой мамаши он так и остался отчаянным сорванцом, за которым нужен глаз, да глаз. Дорожное полотно пошло на спуск, мой друг сердито мотнул головой, и я понял свою осечку. Выбив сигарету, я подпалил ее зажигалкой и всунул в приоткрытый рот парня. Ухмыльнувшись, тот с наслаждением присосался к фильтру.
— Где твой ископаемый друг? — поинтересовался он, спустя несколько минут молчаливого курения. — Вы когда-нибудь расстаетесь?
Я осознавал, что странность моего времяпрепровождения с Имраном (вот я и назвал его имя!)
зачастую становится слишком очевидной, но ни на одну секунду я не позволял окружающим глубоко вникать в природу наших отношений. У меня было мало друзей, и каждый из них когда-то видел меня с этим странным для них человеком, но я лишь однажды объяснился с ними по этому поводу: «У этого человека архитектурное бюро, я помогаю ему в работе над некоторыми заказами». Моя успешная учеба в Художественно-графической Академии придавала моим словам необходимую степень достоверности. Имран же никогда не вводил меня в круг своих друзей, и ограничился лишь тем, что однажды познакомил меня со своим сыном. Он представил меня парнем, который помогает ему налаживать проблемы с компьютером в его офисе. Оградив себя удобоваримой ложью, мы перестали придавать значение деталям, и вот, как выясняется, наш с ним «союз» удовлетворил не все любопытство со стороны.
— С ним есть о чем поговорить, — стараясь не затягивать паузу, ответил я Ратмиру. — Он многое испытал. А с вами одно и то же... Зверская скука!
— Что же ты мне позвонил? — голос приятеля стал жестче. — Я вот валялся на тахте, пересчитал все пятна на потолке, меньше всего желая выкатиться в эту мерзкую погоду, чтобы
