парень?
— Нет.
— Тебя никто никогда не ласкал, как женщину? Не раздевал тебя, не целовал тебе соски, не дразнил их кончиком языка, не щекотал пизду, скользкую, влажную от возбуждения...
— Нет! — Лизель почти сорвалась на крик, чувствуя предательскую теплоту внизу живота.
— Ну, ну, не надо нервничать. Я ведь по-доброму с тобой... И ты хочешь лишить себя такого удовольствия? За что? За что ты так не любишь себя?
Лизель сидела, опустив лицо. Щеки ее горели.
— Ну хорошо. Давай посмотрим на тебя. Сними, пожалуйста, блузку.
— Нет.
— Тогда мы распрощаемся. Но ты обязательно вернешься сюда, поэтому лучше сними сейчас.
Лизель посмотрела на фотографа. Он курил и смотрел на Лизель, прищурившись, как кот. Ощутив внутри зябкий холодок, она взялась за пуговицы. Руки были ватные...
— Так. Очень хорошо. Может быть, снимешь что-то еще?
— Зачем?
— Чтобы я знал, можно ли тебя снимать. Ну же, смелее! Ты видишь, я не заставляю тебя — только прошу!
Лизель, подумав, стянула с себя джинсы, оставшись перед фотографом в лифчике и трусиках. Она старалась не смотреть на свое тело. Ей казалось: если она ОСМЫСЛИТ, что стоит перед незнакомым мужчиной в одном нижнем белье, то умрет от стыда.
— Великолепно! У тебя отличная фигура. Ты прирожденная модель. Теперь раздевайся и ложись вот сюда.
— Что?
— Разве я непонятно выразился? Сними, пожалуйста, то, что на тебе, и ляг вот сюда. Не бойся...
— Вы хотите, чтобы я... чтобы я осталась голой?
— Вот умница — все правильно поняла!
— А... если я откажусь?
— Тогда мы с тобой распрощаемся. И тебе придется идти в публичный дом, где тебя выебут во все дыры без всякой жалости, и даже не будут смотреть, кончила ты или нет! Выебут, понимаешь — отымеют, как шлюху, блядь конченую!..
— Нет! — Лизель снова крикнула и испугалась своего крика. Сердце билось тяжело, как после бега, а теплая волна затопила тело.
— Не кричи. Ты видишь: я человек культурый, воспитанный. Не трогаю тебя, не бью. Все, что мне нужно — это знать, с чем я буду работать. Как я возьму тебя, если не буду знать, какая ты? Раздевайся, или я выгоню тебя к чертовой матери.
Лизель стояла полуголая, и тяжело дышала. Мысли вихрем неслись у нее в голове... «Проститутка, шлюха... Долг, Долорес... Нет еды второй день... Ведь это только фото... Если что, я вырвусь, как раньше...»
И она взялась дрожащими руками за бретельки лифчика.
— Молодчинка! Давай-давай-давай, не стесняйся... Ооо! Какая у тебя грудь! Потрясающе! И ты прятала такое сокровище!... Какая упругая, нежная, сексуальная... Повернись в профиль... так... теперь другой стороной... Ай, какие сосочки, просто мечта! А теперь сними трусики и ложись сюда. Ну же!..
Лизель, поколебавшись минуту, взялась за трусики и — резко стянула их. Она уже давно была пунцовой от стыда, а сейчас даже зажмурилась. Выпрямившись, она стояла голой перед фотографом, и старалась не думать о том, что она — ГОЛАЯ, — но об этом ей кричал каждый миллиметр ее тела, разъедаемого сладкой щекоткой...
— Ну вот и все! Видишь, как просто! А ты боялась... Ложись на кушетку. Вот так... а я посмотрю на тебя. Ты очень красивая. Очень сексуальная. Раздвинь ножки... Пошире... еще шире... Какая у тебя пизда! Юная, сочная, розовая такая... Она очень соблазнительная. Ты сильно возбуждаешь меня. Тебе приятно слышать это? А ты возбуждаешься? Ты чувствуешь возбуждение? А?
Спрашивая это, фотограф подходил к кушетке, на которой лежала голая Лизель, и присел рядом на краешек.
— Сейчас мы проверим это, — и прежде чем Лизель успела что-то сообразить, рука фотографа оказалась в самом интимном ее месте. Она вскрикнула — и тут же застонала: мужские пальцы исторгли из нее волны такого блаженства, что сопротивляться было бесполезно. Ее пронизывали сверкающие искры, и Лизель хрипела, умоляюще глядя на фотографа...
— О, да ты совсем мокренькая!... Девочка хочет секса, хочет, чтобы ее выебли. Даже если головка у девочки
