не хочет, тело ее очень, очень хочет настоящего траха... О, какая мокренькая девочка!... Ты ведь хочешь? Хочешь?
Говоря это, фотограф продолжал ласкать Лизель, которая против воли выворчивалась и подставлялась ему, выгнувшись навстречу его руке; другая рука провела по ее бедру, поползла вверх, по боку, остановилась на груди, смяла ее, сжала сосок... «Нет... нет...» — шептала Лизель, растворяясь в невыносимой сладости; в ее голове не было ни единой мысли, — даже стыд и жуткое презрение к себе растворились в обволакивающей щекотке, которой сочилось ее тело.
— Если ты не хочешь — я не буду тебя трогать. Только скажи. Не хочешь? Я ведь трогаю тебя только для того, чтобы сделать тебе приятно. А? Только скажи? — говорил фотограф, не переставая ни на секунду теребить пизду Лизель, распахнутую до самой глубины, и выкручивать ее соски. Лизель потеряла дар речи, и только беспомощно наблюдала за происходящим. Рука фотографа, щекочущая ее срамное место, вдруг завибрировала, задрожала быстрей — и Лизель вдруг ощутила, как в ней растет НЕЧТО, набухает, впивается сладкими иголками в каждую ее клеточку — и сейчас, сейчас хлынет невыносимой, ослепительной лавиной, и Лизель умрет, расточится в этой радужной муке — только скорее, скорее!..
— Э нет, кончать мы пока не будем, — и фотограф убрал руки с Лизель как раз в тот момен, когда лавина была готова перелиться через запретную грань.
Лизель, изнывая от возбуждения, корчилась на кушетке, выпятив пизду и раздвинув ноги. Ей было невыносимо думать, в каком она виде; но еще страшнее было не утолить эту страшную щекотку, разрывавшую ее тело... и рука ее потянулась — страшно подумать куда...
— Отлично! Молодчинка! — фотограф щелкал ее в разных позах, фиксируя, как Лизель, забыв о стыде и обо всем на свете, трет свою пизду, выгнувшись, как похотливая кошка... — Отлично! а теперь — стоп! — Фотограф схватил ее руку и убрал из пизды. Лизель, снова подогнавшая сладкую волну к роковой грани, стонала, раскорячившись перед фотографом. А он тем временем быстро снимал штаны с трусами, обнажив огромный коричневый агрегат...
Лизель, хоть и обезумела от похоти, — вскрикнула, понимая, к чему ее несет судьба; но фотограф, говоря ей «не хочешь — скажи, я не буду... ну? не хочешь?», навалился на нее, обхватил ее груди... сильный, ловкий, властный, он распорядился ее плотью, как хозяин... И Лизель, хоть язык ее и шептал «нет!...», подалась навстречу ему, надеваясь мокрой пиздой на твердое, горячее...
Природа и дикое желание вели ее против воли. Через секунду твердое и горячее было уже в ней — и вспарывало, раздирало ее пылающие внутренности, заливая тело невыносимой болью и сладостью. Лизель стонала надсадно, отчаянно, и сходила с ума от боли и мысли, что УЖЕ ПОЗДНО, УЖЕ НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ ПОПРАВИТЬ... Эта мысль исторгала из нее новые и новые волны, парализовавшие мозг, — и она отдалась им, с силой насаживаясь на член — «раз я такая, то — вот мне, вот мне! и так мне и надо... аааах... аааах... ААААХ... АААОХ... АААООЫХ...
Душераздирающие стоны наполняли здание. Неистовый ритм заполнил Лизель без остатка — ррраз! и еще! и еще! ааах! ааахх! — несмотря на боль, несмотря на все на свете; ослепительная волна клокотала на подступах к выходу, и Лизель мучительно выталкивала ее из себя, насаживаясь на яростный член и воя от боли. Еще, и еще, и еще немного... аааа... аааа...
ААААААААААААААОООООООООЫЫЫЫ!...
Лизель зашлась в неизбывном вое, умирая, лопаясь на раскаленные кровоточащие клочки, сладкие, как радуга во сне...
***
Она лежала на своей койке — и... не плакала. Сухими, опустошенными глазами глядела в темноту. Во-первых, плакать было нечем: в ней не осталось ничего. Одна пустота, ватная и приторная, как после обморока. Во-вторых, плакать и не хотелось: в букете эмоций и ощущений, обрушившихся на Лизель сегодня, преобладало не отчаянье, а шалый восторг, запретный, сладковатый, головокружительный,... — и
