4 ЯНВАРЯ
Возвращался из Блэк-Пойнта, — девочка встретила меня в море. Радуюсь — все с рыбкой моей в порядке — но сразу учуял неладное; вытащил ее, мокрую, на палубу, обцеловал от макушки до хвоста, и рассказала мне: были у нас люди, трое. Забрались в дом, что-то искали. Ее, слава Богу, не видели.
Всё. Первое вторжение. Хорошо, что предвидел и принял меры.
У нас с ней уговор: как только она слышит звук чужого мотора (а звуки она различает лучше любой аппаратуры) — моментально уходит в море. На случай, если незваные гости застанут ее на суше, я соорудил забор — за ним она сможет проехать на своем кресле к воде. И ни одна живая душа ее не должна видеть. Она и сама это понимает...
Черт, неужели — конец нашей мирной жизни? Казалось бы — дальше, чем мы забрались, не заберешься, лучше не спрячешься... Куда податься? А все жемчуг, будь он неладен. Вэнди носит мне его горстями, и я не выдержал — загнал пару штучек в Блэк-Пойнте. Старался тихо, тайно... Дурак, дурак, дурак!
Обменял покой любимой на белые блестяшки.
***
Вернулись в дом — будто стадо бизонов попаслось. Жемчуг, жемчуг — черт дернул меня с ним засветиться! К нему, разумеется, присовокупились слухи о моих покупках, и все вместе раздулось в некий мистический пузырь: одинокий профессор, просвечивающий рентгеном жемчужные горы.
Ничего не унесли, поганцы, но раскурочили все до последней дощечки. Я ни за что не боюсь, кроме моей рыбки, моей девочки. Хоть бы не принесло никого за две недели. (Через две недели хвостик срастется у нас, и буду снимать шину; а до тех пор — рыбка не может плавать далеко и быстро, и потому — привязана к моему дому). Не буду отлучаться; пока я здесь — не посмеют нагрянуть сюда. А посмеют — пожалеют.
***
6 ЯНВАРЯ
Вот уже и больше месяца, как Вэнди со мной.
Она изменилась неузнаваемо. Читает быстрее меня — «хватает» текст блоками, — и на нее не напасешься книг. В человечьей жизни ориентируется, будто жила среди людей много лет; к расспросам жадная — беседуем с ней часами; интересно ей все на свете, и частенько ставит меня в тупик. Ее мышление — отдельная тема (когда-нибудь об этом — подробнее и серьезнее).
На еду нашу она, следуя моему строгому наказу, не переходит — хоть чипсы и сладости манят ее, как ребенка. Слежу, ревностно исполняя должность русалочьего диетолога. Ездит на своем кресле, как заправский лихач, обгоняет меня, визжит — довольная!
Любимый, чистый, ласковый, любопытный, невозможно прелестный, нежный, гениальный ребенок. Милый, обожаемый, чувственный. Она жена мне, но в моем чувстве к ней есть что-то отцовское. И в ласках ее — что-то детское есть, отчаянно-искреннее: так забываться и отдавать себя умеют только дети.
Она — девочка, и она же — выше, чище, талантливей, умней меня. Когда ебу ее — к наслаждению от секса примешивается и долька чувства, будто посадил себе на колени маленькую девочку, чухаю ей затылок, вижу, как она балдеет... Сегодня влил в любимую дырочку, наверно, литров десять спермы, потом обсосал-облизал — обкончалась до полуобморока. Обожает ебаться мой жеребенок.
Гуляем с ней по острову. Чувствует себя на суше куда уверенней, чем я в воде.
***
Вода. Вода жизненно необходима ей; вода разделяет нас. Два мира, две стихии — кому, как не естественнику-медику, понять всю пропасть между ними? Но мы преодолеваем ее; мы любим друг друга, мы — вдвоем, мы — семья. Вэнди спит в бассейне, или в ванной, или на берегу (я вырыл для нее ложбинку — «спальную бухту»). Да, мы никогда не будем спать ночами в кровати, под одеялом; но я, кажется, привыкаю спать с ней в воде. Если ее нет рядом, под боком — не засыпаю. Не могу спать.
Ночевали в бассейне, в «спальной бухте» — чудно, жмется ко мне, льнет, сопит у меня на груди, водичка теплая — главное закалиться, не простудиться. На то ты и медик, Элистер
