ничего: проживем денек без света. Зелени грохнул, конечно, уйму, ну так и сам же виноват. За все надо платить.
Ну и смотрел на меня Джейкоб, когда я говорил ему: «пойди в больницу и стащи для меня кресло-каталку»! Две сотни баксов, впрочем, вполне убедили его. Хороший, надежный негодяй: за деньги — корону с короля стащит.
... Вэнди зовет.
***
10 ДЕКАБРЯ
Вот и до дневника добрался. Как все описать? Что сказать? Самое родное, самое близкое, самое драгоценное для меня существо. Вэнди. Хотел уединения, хотел сбежать от людей — вот как вышло, значит. Меня наказали. Или благословили?
Вялая, унылая была. Пугаюсь, перевязываю по-новой, меряю температуру, давление, поливаю ее водой, сую рыбу, допытываюсь, в чем дело. Беру, наконец, за руки. Вспыхивает, рвется ко мне:
— Я уже не нравлюсь тебе? Я плохая, некрасивая?..
... Лизались так, что в голове туман до сих пор. Тискалась, обнимала, льнула — чуть дух не испустил; шезлонг повалился, и мы, два влюбленных психа, извивались на полу в диких, сумасшедших ласках. Тону в ней, как в пьяном водовороте, и только думаю: уследить бы за ранами и за хвостом — чтоб не напортила себе...
Я-то, дурак, весь в медицине увяз, — даже не погладил ее, не поцеловал ни разу. Только бы вытащить из беды. Вот ведь... А она — вылизала меня, как кошка, раскраснелась, разулыбалась, грудками жмется — и спрашивает:
— А ты мне сделаешь ТАК?
— Как? — строю из себя дурачка.
— ТАК. Сладенько. Хорошо...
Вот и все воздержание. Хотел было прочитать мораль («Вэнди, я человек, а ты русалка, и мы не должны...») — а она так лижется, так обволакивает меня всем своим, так дышит горячо... Ну что тут!
Никогда не испытывал и, кажется, не доставлял такого блаженства. Так изголодалась бедняжка — стоило помучать ей грудки, пизденку, войти в нее... два движения туда-сюда — и готова, мечется, кричит своим отчаянным русальим ультразвуком. Глазки вытаращились, в меня вжалась — катаемся по полу, опрокидываем стулья. Сколько я ебал ее — столько она и спускала, отчаянно и непрерывно. Рраз! Рраз! — ныряю в горячую мякоть — подбрасывает меня вверх, чтоб насадиться на меня, — и орет: иииыыыых! иииыыых!
Тут и я взорвался — набил ее русалочье лоно своим семенем. Доверху. Так, что из ушей текло...
Какое дикое, звериное блаженство: ебать тугую, молодую русалку, пьянеть от ее горькой чувственности, тереться яйцами об нее, начинять ее спермой, видеть, как она кончает под тобой! Потрясающе: я впервые ПОДЕЛИЛСЯ своим оргазмом, — и пережил, и подарил его одновременно. Потрясающее чувство открытости, очищения, чистейшей души... ее голубые глаза промывают меня насквозь. Чувствую себя новорожденным.
Лежим на полу, дышим тяжело, как после гонок. Улыбается, нежничает благодарно, — как мне хорошо, говорит. Никогда не было так хорошо, говорит. И глазки сияют, как топазы.
Вот тогда я и понял, что жизнь наша ясна, как ее глазки. Плевать на все препятствия. На все плевать. На ДНК плевать. Оседлал я ее снова, прильнул к пизденке — пусть опьянеет, обкончается, сойдет с ума, одуреет от «сладенько и хорошо»...
***
12 ДЕКАБРЯ
Да, тут не до дневника. Это безумие. Бред. Ни один врач не ухаживал так за больной... но и ни один больной не поправлялся так стремительно. Наш непрерывный сумасшедший секс — и раны, зажившие за пять дней, как за две недели! Хвостом шевелить пока не может, будет с шиной ходить... то есть плавать — еще месяц, не меньше.
Страшно просится в воду; выпустил сегодня в бассейн. Визгу было!... Пока с хвостом ясности не будет — в море не пущу. Она и не стремится: секс пока заменил ей все.
Ебал ее в воде, в бассейне. Это нечто невозможное. Чувствую себя одновременно могучим покровителем, рыцарем-великаном, — и маленьким мальчиком, заласканным, занеженным, зацелованным, залюбленным до сладости во рту... Хвостик ее
