С тех пор, как я привел Аэа в Москву, моя жизнь изменилась так, что я порой не верил ни глазам своим, ни ушам, ни телу, — и только необяснимое чувство реальности, которое позволяет нам отличить бодрствование от сна, говорила мне, что все это — наяву.
Разумеется, я не сказал никому, что Аэа — инопланетянка. Никому, кроме мамы. Для мамы моя личная жизнь была слишком больной темой, чтобы я мог скрыть от нее правду. Перед первым визитом к маме я подробно поговорил с Аэа, рассказав ей о земных обычаях, о семье, о роли матери и многом другом. Все это было актуально не только из-за грядущего знакомства, но и потому, что Аэа сказала мне:
— Я чувствую — во мне что-то изменилось. Появилась новая точка, новая энергия. Во мне растет новый человечек.
У нас с Аэа будет ребенок, и Аэа станет первой настоящей матерью своей планеты за много веков! При одной этой мысли мне хотелось сжать, стиснуть ее до синяков...
Встреча с мамой прошла непредсказуемо, как я и думал, — но в итоге все окончилось благополучно. Вначале я долго готовил почву:
— Мам, она не такая, как все. Она совсем особенная, — понимаешь?
— Понимаю, понимаю... Да покажи мне ее! Посмотрим, что в ней такого особенного.
— В самом деле, мама, — говорю я, и зову: — Аэа!
Аэа немедленно соткалась из воздуха прямо перед мамой.
Потом, пока я бегал на кухню за нашатырем, Аэа успела привести ее в чувство; вернувшись, я увидел, как она держит ее за руки и говорит своим виолончельным голосом:
— Здравствуй! Не бойся меня!...
«Черт, забыл сказать Аэа, что маму надо называть на вы» — думал я, входя в комнату. — Мама, не удивляйся: Аэа только месяц на нашей планете, и еще не успела освоиться с нашими обычаями. Но мы ей поможем. А, мам?
Мама молча смотрела круглыми глазами то на Аэа, то на меня. Правда, когда Аэа в тот же день вылечила ее от гайморита, гипертонии и боли в суставах, мама сразу полюбила ее, как родную. А мне говорила:
— Хорошо, что она колдунья. Хоть оно и грешно, — а все-таки было скучновато без колдовства. Жаль, никто не поверит...
— Мама, — отвечал я, — никакая она не колдунья, а самая обыкновенная инопланетянка. Вернее, не самая обыкновенная, а самая лучшая. Самая-самая. На своей планете она была — знаешь кем? Самой сильной, самой крутой, самой-самой могущественной... ну как же это называется?..
— ... Колдуньей, — подсказывала мама, и я сдавался.
За последнее время Аэа страшно изголодалась по любви — ну как же, не кончала целых четыре дня! — и прямо при маме начала ко мне приставать. Я, стыдно сказать, боялся, что мама приревнует — но моя золотая мамуля сказала:
— Бедная девочка и так одна на целой планете. Иди удели ей внимание, а то она затоскует.
Я поцеловал Аэа — и она сбросила всю одежду прямо при маме; подхватив бесстыдницу за талию, я поспешно утащил ее в комнату, — пока мама не успела прийти в себя.
Сопротивляться Аэа, когда она хотела любви, было совершенно невозможно. Голая Аэа будто вгоняла в мое тело цветные молнии; ее рука проникла мне под одежду, взяла меня за член, другая рука заползла в попу; язык ее проводил по моей шее горящие полосы, и мягкие груди терлись об меня, наполняя меня сладким током.
Я, наполнившись за полминуты диким желанием, не мог сдерживаться: миг — и мы катались по кровати, визжа, как дикие зверята. Плюнув на все запреты, я дал себе волю и всаживался в Аэа так, что она выла и хрипела на всю улицу. Рррраз, и другой, — и еще раз! и еще! — яйца мои с размаху шлепались об Аэа, окаменевший кол сминал ее внутренности в лепешку... руками я терзал ей груди, комкал пальцами соски — и смотрел ей в глаза, впитывая ее бешеный, умоляющий взгляд, который бывал у нее в минуты невыносимого наслаждения.
Мы подпрыгивали на постели до потолка; это было похоже на мучительный спорт —
