сексуальный фетиш, который приносит ей острейшее наслаждение; ее страхам я не придал серьезного значения — они казались мне игрой, вносящей в ее переживания больше пикантности, а бодиарт был для меня совершенно безобидной штукой. Если б я ПОНЯЛ все сразу...
Я стал устраивать Аэа сеансы бодиарта: водить ее на конкурсы, предлагать известным художникам... Аэа была идеальной моделью: быстро научившись справляться с возбуждением, она могла находиться в неподвижном состоянии сколько угодно, и превращала своей красотой любой рисунок на себе — в шедевр. Ее мечтой было — чтобы ее выкрасили золотом. Она призналась мне:
— Мне кажется, если я стану золотой — сверху донизу, как статуя, — я умру от блаженства. Мне страшно даже подумать об этом...
И — как по волшебству — очень скоро Аэа предложили сняться в «золотой» фотосессии. Люди, которые предлагали это, были нам знакомы — все они работали в фотостудиях, хорошо нам известных, — и никаких подозрений у меня не возникло. Аэа должны были покрыть слоем настоящего золота — сверху донизу, от корней и кончиков волос — до ногтей, ресниц и складок щелочки. Аэа трепетала; одно только предвкушение покраски вводило ее в дикое возбуждение, и я не мог насытить ее даже самым зверским способом: с прищепками на сосках, моим членом в попке и двумя вибраторами во влагалище. Она все кончала и кончала, исходя в конвульсиях, — в этом жутком затянувшемся оргазме мне вдруг почудилось что-то прощальное, и я выругал себя за глупые мысли...
Мы пришли в студию. Я вымыл Аэа в душе и ввел ее, голую, в комнату, где ее должны были красить, — Алекс, фотограф и художник по бодиарту, уже смешивал краску. Входя, Аэа вскрикнула; и когда кисть коснулась ее тела и оставила на нем тягучий золотой след — снова вскрикнула... Впрочем, она держалась молодцом: не дергалась, не извивалась, отвечала на шутки Алекса, — но потом все же закрыла глаза и отдалась своему блаженству. Алекс долго красил ей волосы, не оставив ни одной черной пряди, выкрасил кожу на голове, лицо, уши... Дыхание Аэа учащалось, грудь вздымалась, и я понял, что она возбудилась «сверх нормы».
— Ну, нельзя быть такой впечательной! — журил ее Алекс, закрашивая ей внутреннюю сторону бедер. — Девочка уже совсем мокрая? Куда же это годится? Как же я буду красить тебе писю? — И он взял салфетку и стал беззастенчиво промакивать бутончик Аэа, отчего она дернулась всем телом и застонала. Этот Алекс был порядочным нахалом, но я не вмешивался, думая, что должен радоваться за Аэа...
— Постарайся не намокнуть, хорошо? Думай... думай про политику! Не думай о том, что ты голая, и что я мажу золотом твою писечку... — ворковал Алекс, покрывая мои любимые складочки липкой золотой массой. — Ты ведь — взрослая девочка, умная девочка!..
Я видел, что «взрослая девочка» — на полпути к оргазму, и Алекс делает все, чтобы возбудить ее до предела.
— Пока все. Передохни, посмотри на себя... — он повернул ее к зеркалу. Она была великолепна: живая статуя, сверкающая ослепительным жидким золотом, с яркими рефлексами на всех выпуклостях — на сосках, плечах, бедрах, — с каскадом золотых волос, мерцающих искрами... Аэа раскрыла глаза, ахнула, вскрикнула — и схватилась рукой за гениталии.
— Не трогай! Что ты... Что ты делаешь? Ну вот, теперь придется еще раз... — и Алекс подошел к Аэа с кистью. — Раздвинь-ка ножки... — Аэа раздвинула ноги, глядя в зеркало, Алекс коснулся кистью ее складочек — и вдруг Аэа застонала, захрипела, забилась, как золотая птичка. Ее сотрясал оргазм, — несмотря на все ее старания удержать его в себе.
И вот тут... Вдруг, из ниоткуда, в комнате возникла группа мужиков, ставших кругом вокруг Аэа. Мужики были голые, с маленькими детскими членами, с суровыми лицами и горящими взглядами, пронизывающими, как лазерные
