смущенным и испуганным, слегка растерянным и приправленным еще букетом эмоций посложнее. Она говорила о моем бессердечии, о своих страданиях. Я повторил свои слова про возможность доказать и спросил, готова ли она. Пауза.
— Да...
— Тогда жду у себя, сейчас.
Я повесил трубку и отправился в ванную.
Она появилась у меня на пороге, напряженно глядя мне в глаза, словно пытаясь прочитать в них свою дальнейшую судьбу. Я жестом пригласил ее в комнату, усадил на диван, сел в кресло напротив и заговорил:
— На что ты готова?
— На все. — Видно было, что она уже смирилась с ситуацией, но все равно боится неизвестности.
— Хорошо. Я дам тебе испытательный срок. Две недели. На это время ты поступаешь в мое полное распоряжение. Полное, — подчеркнул я.
— И что это значит? — осторожно спросила она, занервничав еще больше.
— Видишь вот этот диван? Он в моем полном распоряжении. Я могу спать на нем целый день, могу вообще не подходить к нему неделю, могу пролить на него пиво и даже не вытереть... А могу продать или даже отдать даром, если он мне надоест. Понимаешь мою мысль?
— То есть, я стану твоей вещью? — Рубикон был перейден — и для меня, и для нее. В ее голосе не было возмущения, были только страх и судорожная попытка отыскать лазейку.
— Слишком круто? Не ты ли говорила, что готова на все? Или даже это — ложь?
Мгновение на ее лице отражалась борьба между двумя гордостями. И одна победила.
— Я согласна.
— Хорошо. Раздевайся.
Она помедлила, надеясь, что я шучу, но, наткнувшись на мой взгляд, встала и стала снимать футболку. Оставшись в нижнем белье, черном с кружевами (готовилась к встрече), она снова замерла. Я приподнял бровь, и этого оказалось достаточно. Тонкие трусики и лифчик полетели в угол, к остальной одежде. Она стояла передо мной совершенно обнаженная, с вызовом вскинув подбородок, словно говоря: «Ну, давай, приказывай!» И я приказал, бросая на пол перед ней наручники и ошейник:
— Одень сама, в знак того, что идешь на это добровольно.
В ее глазах мелькнуло недоумение, но она подчинилась. Повозившись и позвенев цепочками, нацепила «украшения».
— На колени.
Она опустилась, уже не медля, постепенно проникаясь духом, как ей казалось, игры. Для меня же это была не игра. Я поманил ее пальцем, она подползла. Намотав на руку цепь, я притянул ее лицо к своей ширинке.
— Минет делала когда-нибудь?
— Один раз. Мне не понравилось, — призналась она.
— Это не важно. Теперь ты будешь делать это часто. Приступай. — Я ткнул ее лицом в свой пах. Она умоляюще посмотрела на меня, скорчила обиженную гримасу и надулась. Я наклонился к ней и проговорил прямо в лицо: — Ты сама нацепила ошейник, сама согласилась на все это... Соси, сука! — последние слова я прошипел со злостью, что, видимо, подействовало — бросив на меня еще один испуганный взгляд, она неловко расстегнула мои джинсы, достала член и, чуть помедлив, коснулась его губами. Потом приоткрыла рот и головка исчезла между ее пухлых губ. Ее неопытность завела меня еще сильнее, я положил руку ей на затылок и заставил взять глубже.
— Слушай и запоминай, — говорил я, пока она осваивала непривычное занятие. — Эти две недели ты будешь находиться у меня. Завтра съездишь домой, заберешь зубную щетку и прочие банные принадлежности. Здесь ты должна ходить только голой, вот в этих браслетах и ошейнике. Максимум — чулки и поясок, завтра я их куплю. На улицу не выходить, телефон не включать. Это понятно? — спросил я, отрывая ее от своего члена. Она кивнула и вернулась к минету. Похоже, ей это начинало нравиться. — Теперь ты — моя вещь. Я буду пользоваться тобой как захочу, когда захочу и где захочу. Никакого сопротивления, никаких отказов. Одно нарушение правил влечет физическое
