засмеялся, — ты назвал её «будущей покойницей», она в ответ тут же пообещала вызвать наряд полицаев, про которых ты уверенно заявил, что они тоже «будут покойниками вместе с фюрером», она сказала тебе, что сейчас это проверит, потянулась к «тревожной» кнопке, и мы, пасуя перед таким аргументом, вынуждены были без промедления ретироваться, аки шведы под Полтавой... удивил ты, Никита, старшего брата! — Андрей, говоря это, смотрел на Никиту с улыбкой, и ни в голосе Андрея, ни в его взгляде не было ни малейшего осуждения. — Я так понял, что Игорёк от тебя подобной боевитости не ожидал...
— Ну... если я пьяный был... — растерянно отозвался Никита, то ли объясняя этой фразой свой неожиданно проявившийся боевой дух, то ли этой фразой невольно оправдываясь, и было непонятно, кому он, Никита, это говорит — Андрею он это говорит или себе. — А Игорь... он что — ругал меня?
— Он бы тебя убил, если б тебя, алкоголика-хулигана, некуда было деть — не к кому было б сплавить... ты хоть и брат ему родной, но твоё присутствие в брачную ночь, как мне кажется, никаким образом ни женихом, ни невестой в их апартаментах не предусматривалось... — Андрей, хмыкнув, вновь засмеялся. — Но, на твоё счастье, рядом был я, и вот — ты живой... с членом торчащим лежишь подо мной... и — никакой благодарности! — Андрей, говоря это, с силой, с наслаждением раз и другой сжал свои ягодицы, сладострастно вдавливаясь пахом в пах Никиты. — А, Никит? Где благодарность?
— Я под тобой? Ты сам не меня... сам навалился — лежишь, бля, на мне, как на подушке... пусти! — отозвался Никита, но его «пусти» прозвучало не очень убедительно, и Никита, сам это почувствовав, тут же без какого-либо явного или скрытого смысла добавил, глядя Андрею в глаза: — У тебя у самого стояк — давишь мне им в живот...
— И что? — Андрей прищурился.
— И ничего... пусти!
Лёжа под Андреем — говоря «пусти», Никита снова не только не дёрнулся, а даже не шевельнулся... мысль о том, что всё это сильно смахивает на прелюдию к голубому траху, у Никиты всё ещё не возникала — мысли такой не было, а потому не было ни страха, ни смятения, ни мало-мальски осознаваемого желания или нежелания этот самый трах иметь... короче, не было у Никиты никакой рефлексии, в то время как лежать под Андреем — чувствовать всем своим телом горячее тело Андрея — Никите было приятно... ну, и чего было дёргаться? От него, от Никиты, не убудет... полежит этот Андрюха на нём сверху — и сам в сторону отвалит... не до вечера же он будет на нём, на Никите, лежать!
— Руки отпусти... — миролюбиво проговорил Никита, и ноги его непроизвольно — сами собой — раздвинулись шире; Никита развёл под Андреем ноги шире, но в этом движении ногами с Никитиной стороны не было никакого знака-намека, а было лишь желание лечь поудобнее, и вместе с тем это движение ногами в стороны сделало соприкосновение тел ещё более тесным — более приятным... впрочем, приятность эта была для Никиты лишь на уровне ощущения, но никак не на уровне осмысления — осознания истинной природы этой приятности.
— Ага, я руки твои отпущу, а ты меня снова в скулу... да? — приглушенно засмеялся Андрей, и в глазах его, устремленных на Никиту, с удвоенной силой заискрились — заплясали-запрыгали — веселые чертики.
— Больно мне надо, — хмыкнул Никита. — Отпусти...
Андрей разжал кулаки, освобождая Никиты запястья, и Никита, едва его руки оказались свободными, тут же поймал себя на мысли, что он не знает, что ему в таком положении с руками делать, — сталкивать Андрея с себя у него, у Никиты, никакого желания не было, а мысль дать волю рукам в смысле обниманий-обжиманий... такая мысль у Никиты не возникла — в этом направлении Никита всё ещё упорно не догонял, и потому, не зная, куда руки освободившиеся деть, Никита
