нее был хриплый, низкий, как почти у всех латинок, ... а глаза — удивительно чистые, наивные и отчаянные; тело ее было в самом расцвете зрелости, — и я никак не мог сообразить, сколько ей лет. Наконец я решил, что ей лет 25 — с более юными годами ее низкий голос и роскошная грудь никак не вязались в моем сознании, хоть я и знал, что на юге женщины созревают быстрее.От ее плача и всего вместе мне стало казаться, что ситуация безвыходна; я взял себя в руки — и заставил свой мозг осознать, что мы оба живы, почти невредимы, и что это — Чудо, и все остальное совершенно неважно... и что сейчас главное — вымыть ее и накормить.Я заставил ее поесть и выпить, заново наполнил ванну — и позвал Орхидею мыться. Мне пришлось привести ее за талию — она не сопротивлялась, доверяя мне, но не понимала, чего я хочу. Заведя ее в ванну, я показал ей чистую одежду, купленную для нее, показал мочалку, мыло — и собрался было выходить. Я не чувствовал себя вправе глазеть на ее наготу ТЕПЕРЬ; кроме того, я боялся травмировать ее психику... но она придержала меня и что-то сказала. Голос ее был просительный, недоуменный, — и я понял, что она сказала «ты куда?» или «не уходи»...Внутри у меня защекотало. Орхидея, оглянувшись на меня, сняла с пояса куртку, потом — стянула мою футболку, оставшись совершенно голой — такой, какой она была в момент нашего знакомства. Тут я понял, как был глуп — нагота теперь была естественным атрибутом нашего знакомства, символом ее доверия ко мне; я погладил Орхидею по голове и плечам, — и помог ей забраться в ванну.... Я мыл ее час или два, с невероятным наслаждением вымывая каждую клеточку ее умопомрачительного тела. Груди ее были большие, не меньше четвертого размера, но изящные, тугие, с темными точеными сосочками; они были пухлыми и нежными, как тельца ангелочков на старинных картинах. Бедра — покатые, крутые, перетекавшие в талию так изящно, что изгиб ее фигуры казался колдовством. Лобок и киска ее не знали бритвы: там рос такой густой и темный пух, что ее гениталии выделялись крупным черным пятном; я привык считать такие заросли неряшливостью, но в «джунглях» Орхидеи была такая стихийная, первобытная красота и женственность, что я просто не мог представить ее с выбритой киской. Кроме того, сама киска ее была темной, почти лиловой. Орхидея сидела в хлопьях пены, вытягивая мне руки и ноги; потом — я поднял ее, заставил раздвинуть ножки — и тщательно вымывал ей попку, киску, внутреннюю поверхность бедер... Я мыл ее нежно, стараясь очистить эти поруганные уголки от реальной и воображаемой грязи, «вылечить» их, — и она чувствовала это, смущенно и благодарно говоря мне что-то.Оба мы болтали не переставая, каждый на своем языке, — пытались разъяснить друг другу значения слов, смеялись, когда не понимали друг друга... Разумеется, член мой стоял таким колом, что я просто не знал, куда деваться. Я понимал, что предлагать Орхидее секс после всего, что произошло — гадко, отвратительно: она может на всю жизнь запомнить, что все мужчины — грубые самцы, и ничего больше. Кроме того, и киска, и попка ее потрескались и воспалились. Ей было больно даже, когда я мыл ее нежнейней губкой; что уж говорить про секс! Поэтому я решил уединиться в туалете.Ситуация, однако, обернулась совершенно неожиданно: Орхидея вдруг взяла меня за член, торчащий под шортами, как кран, — посмотрела на меня и спросила что-то. Я не понял ее; она улыбнулась — и потянула с меня плавки. Я, ошарашенный, не сопротивлялся, конечно — и, когда остался голый, Орхидея посмотрела на меня, что-то сказала, как бы оправдываясь, — нагнулась и поцеловала мне член. Нежно-нежно — как ребенка.Она была явно неопытна; скорей всего, это был первый в ее жизни минет (не считая вчерашнего насилия). Она не столько сосала член, сколько целовала его — по-детски нежно и скользяще; она увлеклась,
