метались в страшной, безудержной истерике «двойного» оргазма. Это был не столько секс, сколько долгий, невыносимый и ослепительный ... оргазм. Лина стала кончать, как только я вошел в нее, — а мне хватило нескольких фрикций, чтобы член свело судорогой, вырывавшей из меня бесконечные спазмы сладких молний...Ничего подобного я раньше никогда не испытывал. Честно говоря, весь мой предыдущий секс был более механическими упражнениями, чем выражением чувства, — а здесь меня разорвал на клочки шквал эмоций, слитый с острейшим наслаждением, которое потрясло меня до печенок. После того, как все кончилось, мы долго лежали, прижимаясь друг к другу, и молчали. Было страшновато говорить, и мы предпочитали прятаться друг в друга, как страусы — головой в песок. Мы сами не заметили, как заснули...Проснулись только под утро. На кухне гремели посудой — мама была дома. Когда мы встали, оказалось, что мы стесняемся говорить о происшедшем. Впервые между нами встала какая-то прегреда в общении, и мы старались ограничиться в разговоре всякими бытовыми мелочами, а после завтрака — поскорей убежать на учебу. Мы стеснялись и друг друга, и мамы — нам казалось, что она все знает, хоть она не высказала никаких подозрений.В течение дня я, однако, много думал о том, что произошло. Странно: я будто увидел все в совершенно новом свете. Я многое понял и осознал. Вечером я приготовился серьезно поговорить с Линой.Она была закнутой и вялой, хоть и не плакала — все отчаянье сгорело в огне вчерашнего взрыва. Но когда я вечером пригласил ее, как обычно, раздеться и «трогать холку» — она, обнажившись, вдруг начала плакать. Я стал спрашивать у нее — «ну что такое, моя маленькая, ну что?» — и она шептала мне: «Так нельзя... Ты же все-таки мой брат... Как же это так?...»Я боялся этого — и страстно стал убеждать ее, что все хорошо и ничего страшного не было. Я напомнил ей, что мы не родные, а двоюродные, и с точки зрения морали ничего плохого в нашем совокуплении не было. Масса людей женаты на двоюродных сестрах — это разрешено законом.Но Лина продолжала плакать — с ней снова начиналась истерика, и я стал снова стал ласкать ее, пытаясь утешить сестру и передать ей свою любовь. Все это вновь закончилось... страстным сексом. Я ласкал ее все более бурно, чувствуя, как меня «несет» та самая ослепительная волна; Лина вновь стала отвечать, размазывая мне по лицу свои слезы и слюну от поцелуев; мы пыхтели и возились, гладили, мяли и облизывали друг друга, «расходясь» с каждой минутой все сильнее... Нас уносил радужный поток ослепительной, истерической нежности, полностью отшибавший сознание; член мой окаменел и заныл, мне хотелось вонзить его в Лину, мягкую, как масло, утопить его в ней, достать членом до самого ее сердца... и через миг я шлепал яйцами по ее пушистым складочкам, с силой вгоняя член до конца, до боли в лобке, — а руками и ртом мял, целовал, вылизывал, гладил и тискал везде, где успевал. Лина снова кричала, будто ее разрезали на части, снова стала хватать ртом воздух, снова впилась острыми ногтями мне в попу, вдавливая меня в себя до последнего, — и я чувствовал, как глубоко внутри Лины, в жидком огне ее лона напрягается, наливается, нестерпимо набухает мой член — и взрывается, вгоняя сладкие разряды в глубь ее тела... Из меня вырался крик — такой же звериный, как и у Лины, — и мы вдвоем терзали, долбили, молотили друг друга, подпрыгивая до потолка... Глаза Лины остекленели и расширились; она смотрела на меня, будто пытаясь понять, что я с ней делаю, — и надсадно орала, срываясь на хрип...... Еще долго после того она смотрела на меня с удивлением, будто не понимая, что я с ней сделал, как все это у меня получилось... А потом вдруг — бросилась на меня с поцелуями: «Пашенька, мальчик мой родненький, золотко моё, мой маленький...» Я почувствовал, как ее нежность снова вливает нестерпимый зуд и
