комиссаришь?», ехидно спросил он ее.
«Второй день», устало ответила женщина.
«Ну, и какие успехи?».
«Да, никаких, разбомбили немцы наш отряд. Одна ... я, да и то подраненная. Давай, уж, дострели, да и дело с концом».
«А раньше где служила?»
«На заводе работала — в городке».
«Ладно, разберемся. Пошли! Давай-ка свою пукалку сюда!»
«Да, чего тебе, она все равно без патронов, а мне тяжело идти — в ногу подранили».
Евсей внимательно посмотрел на женщину. Былая злость уже прошла, женщина была симпатичная и ненависти к ней он уже не испытывал.
«Ладно, пойдем. Иди за мной». Набрав воды, он повел женщину ко двору Настасьи, который был ближе всего. Завел женщину в баню за огородом и сказал веско:
«Перевязать тебя надо первым делом, а то — подохнешь».
Он кинул несколько лучинок в печурку баньки и подпалил их немецкой зажигалкой. Убедившись, что огонек разгорелся, подбросил несколько полешков. На печке всегда стоял вмурованный котел, наполненный водой, так что горячей водой раненая будет обеспечена.
Евсей вышел из баньки и подошел к окну дома. Постучал в окошко. В окне показалось заспанное, но улыбающееся лицо Настасьи.
«Наська, дай-ка бутылку самогона, да покрепче!», тихо, но жестко проговорил Евсей.
«Да, ты заходи, я и налью, и на стол соберу», заулыбалась Настасья.
«Ты, чё, не слыхала, чё попросил? Давай бутылку, живо!»
Настасья обиженно надув губки подала бутылку.
«Ну, а когда зайдешь-то?»
«Вот в бане у тебя попарюсь и зайду! Только в баню не суйся, а то получишь у меня горячих!»
Настасья сердито захлопнула окно.
* * *
Евсей сидел на нижней полке в бане, а на верхней сидела комиссарша.
«Ну, так, перевязать тебя надо», заявил твердо женщине Евсей.
«А ты, что, доктор, что-ли?»
«Ну, доктор — не доктор, а раны и по хуже твоих перевязывал и даже штопал».
Людмиле стало всё равно — усталость и стресс после бомбежки брали своё.
«Черт с тобой — лечи!»
«Сапоги надо снять и штаны твои — военные!»
Евсей аккуратно снял сапоги, поставил их в предбанник. Потом также тихонько, стараясь не потревожить раненую ногу, стянул штаны. Под штанами оказались мужские кальсоны! А ранение было в мякоть выше колена.
«Черт, кальсоны надо снимать!»
«Надо — так снимай», устало сказала женщина.
Евсей также осторожно снял с женских ног кальсоны, и, наконец, рана открылась во всей своей неприглядности.
На летней жаре уже пошло нагноение, хотя пуля всего лишь процарапала кожу и чуть повредила мышцу.
«Ну, принимай обезбаливающее», сказал Евсей и налил в банный ковшик грамм 150 самогона.
Людмила покорно выпила поднесенное.
«Ты постарайся не орать, я надрежу, чтоб гной вышел, потом промою самогоном и перебинтую чистым полотенцем».
Чистых льняных полотенец у Настасьи в баньке всегда был запас.
Людмила стиснула зубы. Евсей достал из кармана френча опасную немецкую бритву, раскрыл ее, плеснул на лезвие самогона и быстро сделал небольшой надрез на ране. Людмила дернулась, застонала. Потек гной. Евсей промыл из ковшика рану самогоном и крепко забинтовал полотенцем.
«Слушай, ты ведь грязная, как черт. Тебе помыться надо».
Людмила не сопротивлялась, когда он стянул с нее красноармейскую гимнастерку, а потом исподнюю рубаху и оставил в костюме Евы. Евсей тоже разделся, так как в бане уже было натоплено, да и предстояла помывка (а может и не только).
Евсей допил оставшийся в ковшике самогон, налил в него горячей воды из котла, долил холодной из бочки в углу. Взял обмылок мыла в углу полки, макнул мочало в ковшик, намылил его и начал натирать спину, бока, грудь и все остальное тело комиссарши.
Людмила от пережитого и выпитого сомлела и не очень понимала, почему этот немецкий прихвостень, вместо того, чтобы пристрелить её — моет.
А Евсей уже без мочала — одной намыленной рукой скользил по ее телу. Когда он добрался до нижних губок,
