ребят и огрызнётся, всякое бывает. Но такое!
— Понимаете, Виктор Георгиевич, — охала классная руководительница — я ведь большую часть сказанного вашим братом даже повторить не могу! Со слов Веры Матвеевны, «плешивая карга» — это самые вежливые слова в его тираде, а почти всё остальное — трёхэтажный мат! Пожалуйста, Виктор Георгиевич, вы ведь воспитанный, интеллигентный человек — повлияйте как-нибудь на Славу. Мальчик в последнее время стал вести себя гораздо лучше, чем раньше. Видимо, это вам спасибо. Учителя говорят, он даже сквернословить почти перестал. И вдруг опять за старое! Оскорбил уважаемую учительницу, женщину пенсионного возраста... Поговорите с ним, прошу вас!
Домой братья возвращались молча. Виктор выглядел расстроенным и усталым. А Славка не знал, что ему сказать. Он совершенно не чувствовал никакой вины за собой. Эта старая грымза сама во всём виновата! На прошлом уроке им давали контрольный тест. И Славка — о чудо! — ответил правильно на все вопросы. Какого же было его изумление, когда, получив назад свою работу, он увидел в нижнем правом углу листа жирную тройку! Эта коза в парике, видимо, даже проверять его работу не стала — просто ляпнула оценку с потолка, считая, что на большее он не способен. Когда Слава попытался разобраться, она лишь обругала его и ничего перепроверять не стала. Ну, вот он и высказал ей всё, что о ней думает! Он же прав!
Дома Витя сел в кресло у окна, взял в руки газету, но вместо того, чтобы её читать, рассеянно смотрел в окно. Временами он устало потирал переносицу под очками, и выглядел ужасно огорчённым.
— Вить, пойдём ужинать — мягко окликнул его Славка.
— Я пока не хочу есть, спасибо. Я попозже.
— Витюша, ну хорэ дуться! Ты меня выслушать не хочешь?
— Слав, ну что ты мне хочешь объяснить? Что у тебя были причины для того, чтобы так поступить? Я не сомневаюсь в этом. Разумеется, были — кто же без причин такое сделает! Я просто... да нет, я просто есть не хочу. Ты иди, Слав. Иди, кушай. Я приду попозже, — и старший брат снова расстроенно уставился в газету.
Чекменёв обиделся и ушёл на кухню. «Ну, и пусть сидит голодный хоть до ночи! — подумал он. — Что мне, на колени перед ним становиться?» Славка уселся за стол в одиночестве. Вот только есть ему тоже расхотелось. В душе клокотала обида. Надо же! Даже выслушать не захотел!
И вдруг Славка представил себе, как его сегодняшний поступок должен выглядеть в глазах Виктора. Ведь его старший брат и мухи не обидит. Он был бы вежлив даже с самым отъявленным хамом, потому что Витька выше этого. Что же он должен думать о человеке, обругавшем пожилую женщину?! Да что бы она не сделала — какая разница! Обругать матом старенькую седую учительницу! Славка вдруг вспомнил, что у Веры Матвеевны к концу дня всегда слезились глаза, она стеснялась этого и тайком промакивала их платочком. Наверное, потому и работу не проверила — тяжело ей уже вечерами за тетрадками сидеть. Она, конечно, не права, но... Парень снова вспомнил, как она спешно вытирает платком глаза под очками, надеясь, что никто не заметит. И ему стало так гадко, как никогда в жизни!
Спустя четверть часа Славка снова подошёл к Виктору и серьёзно сказал:
— Вить, я всё понял. Прости меня. Я завтра извинюсь перед ней. Ну... перед Верой Матвеевной. Больше такого не повторится. Обещаю.
Брат поднял на него потеплевший взгляд.
— Спасибо, Славка! Я знаю, ты ведь совсем не такой.
— Прости. Ну, дурака свалял, бывает! Не расстраивайся, я завтра всё исправлю, честно! Пойдём ужинать. А то посмотри на себя — у тебя от голода аж щёки ввалились.
На этот раз парню удалось-таки уговорить Витьку поесть. А после ужина почти сразу он повёл брата в постель.
В ту ночь Славка любил Виктора долго и нежно. Он не думал о себе — только о нём, о Витьке, старался доставить
