открывалась истина, такая очевидная и неприкрытая, что захотелось прибить себя на месте за тупость. Откуда эти изменения во внешности? Давно ли он ходил, как персонаж фильмов Тарантино, в темных костюмах с галстуком и зачесанными назад волосами? И вот теперь этот ненавязчивый casual, рваные пряди на лоб... Сколько раз я с молчаливым одобрением окидывал взглядом его стройную фигуру в наряде, словно сбежавшем из моего собственного гардероба? И с каким очевидным удовольствием он ловил эти взгляды... А наши теннисные матчи! Разве я не видел этого смущенного побега в душевую, после того, как я снял майку, облил себя водой, а потом обнял его? А как он перестал дышать, заметив мой взгляд на свой груди, покрытой темными волосами, когда ее некстати обнажили расстегнувшиеся пуговицы... Я хочу его. Хочу безумно, мучительно... Выходит, мои попытки скрыть это привели к тому, что за собственной борьбой я не заметил его внутренней борьбы. Пытаясь заставить Лэма ничего не увидеть, я сам ослеп...
Телефонный звонок. Он или Катя? Я молил провидение показать мне второе имя на дисплее. Но увидел первое...
— Что ты решил? — спрашивает.
— Пока ничего...
— Я узнаю об этом завтра со всеми, или ты позволишь мне узнать до сбора?
— Я не знаю... не могу сейчас говорить, но обещаю, что позвоню тебе не позже семи утра.
Я вынужден был фактически бросить трубку, потому что комок подкатил к горлу. Снова заметался по дому, пытаясь унять вторую волну истерики. Схватил коньяк, сел на пол и выпил залпом почти четверть бутылки. Помогло. Но я все равно не смог избавиться от ощущения его присутствия. Он был везде — в моем сердце, в моей голове. А подойдя к монитору видеонаблюдения, я обнаружил, что еще и в доме... Лэм сидел на скамейке под окном, закрыв лицо руками. Думает? Плачет? Начиналась гроза...
Остановившись в нескольких метрах от скамейки, я замер на месте, не решаясь окликнуть его. Дождь нещадно хлестал по лицу, но я как будто ничего не замечал. Через некоторое время Лэм увидел меня. Мы оба не могли произнести ни слова. Только я выглядел, как пустая кастрюлька, а он — как просыпающаяся Фудзияма. Такого коктейля эмоций на его лице я не видел ни разу в жизни. Я молча взял Фудзияму за руку и повел в дом. Дрожащая ладонь в моей руке предупреждала о скором и неминуемом извержении.
Уселись у огня. Поколебавшись секунду, я снял мокрый насквозь свитер. Не трусы же, в конце концов. Однако белая сорочка тоже была мокрой. Прилипшая к телу тонкая ткань делала меня фактически обнаженным. Краска стыда тут же залила щеки. Я нарочито резко сделал большой глоток коньяка, пытаясь свалить все на него. Вряд ли номер удался...
Лэм пытался под разными углами заглядывать мне в глаза, затем оставил безуспешное занятие и отобрал у меня бутылку. Как оказалось, не с досады, а с целью выпить. Все же, решимости вулкану не хватало... Я осторожно посмотрел на него. В голове пронеслась ностальгическая мысль — вот бы ничего этого не было, и нам опять по двадцать, и мы все также сидим у камина и гоняем коньяк по кругу. И нам так хорошо вместе молчать. Потому что все понятно без слов. И душа друга — как открытая книга. Не тут то было... Теперь по этой книге снят фильм. И его жанр находится где-то между хоррором и эротическим триллером. Но бабушку в конце точно убьют...
— Ты сказал, что пока не можешь говорить...
От неожиданности я вздрогнул.
— Смотреть на тебя в монитор видеонаблюдения тоже не могу...
— Что будем делать?
— Просто пить. Пока меня не перестанет трясти...
— Замерз?
— Заебался.
— ???
— Думать всякие вещи заебался.
— Может, ты хочешь, чтобы я тебе что-то сказал?
— Ты мне наговорил уже...
— Я попытаюсь объяснить...
Заткнись!!! — хотелось мне крикнуть. Его голос хлестал меня, как плеть. И жгучие, багряные следы
