могла.
— Не ревнуй, дорогой, это ведь такой пустяк!... Понимаешь, я уже была одета и собиралась идти к Рене, она меня ждала, и вот внизу, прямо под дверью, я наткнулась на датского дога, кроющего суку грифона... Представляешь, как я глазела!... Ах, друг мой, эта течная сука!... А как он трудился над ее задом, подрагивая своими мускулистыми лапами... Как я намокла!... Нет слов, до чего возбудил меня его ярко-красный отросток! У меня в пизде так, словно в нее загоняли кол.
— И что потом?
— Я никуда не пошла, черт возьми!... Ты что, не догадываешься, как это на меня подействовало!..
И тут я увидел, как Марта, не меняя своей сладострастной позы и по-прежнему сидя на самом краю софы, начинает поглаживать шерстку на лобке затянутой в белую перчатку рукой.
— Ты, кажется, опять за свое, Мату?
— Да, стоило мне только об этом подумать!... Ах, сказать тебе?... Мне так хотелось его подрочить!... Ты бы слышал, как рычала эта сука, когда он ее выеб!..
— И что же?..
— Что? Ты еще спрашиваешь?... Я возбудилась!... Но не могла же я это делать в коридоре!... Я примчалась сюда... не снимая шляпы... и после четырех-пяти прикосновений пальца...
Рука Марты дрожала в гнездышке из муслина и батиста, скрадывавшем треугольник шерсти между ее бедер.
Я подошел поближе, чтобы ничего не упустить. Держа руку ладонью вниз, Марта подвела средний палец к пизде и принялась орудовать им, словно изогнутым шарниром.
— Ах, как хорошо это делать в перчатке... У меня даже не было времени ее снять... Если бы ты знал, какое это ощущение — трение слегка шероховатой ткани... Ах! Ах!... Наверное у пса как раз такой... О! О! Честное слово, я сейчас кончу... Еще разок...
Её прелестные ноги, затянутые в голубой шелк, резко раздвинулись в стороны от внезапной судороги, подбросившей круп, маленькие туфельки задвигались взад-вперед по ковру, и, содрогаясь всем телом, она воскликнула:
— Ах!... Вот оно!... Ах!... Ах!... Сейчас!... Ах!... Готово!... Я кончаю!... Вот!... Смотри, как я кончаю!..
И ее рука, слегка приподнявшись, вонзила в пизду средний палец до самого основания, усугубляя высшее исступление оргазма.
Ах! Какое ощущение я испытывал, глядя на пикантный беспорядок в одежде Марты, когда она в заключительных спазмах угасающего удовольствия наполовину соскользнула с дивана: раздвинутые бедра над черными бархатными подвязками, отдернутые до самого верха кружевные оборки панталон.
— Дорогой, ты позволишь мне еще одну вещь, скажи?... Подрочить тебя?
— Потерпи до завтра, маленькая шлюшка... и тогда ты сможешь даже попросить, чтобы я тебе вставил!..
— Ну пожалуйста! Ну разочек!... Чтоб не разучиться!... О! Ты ведь такой милый!... Дай мне твой хуй, дорогой!... Дай мне твой хуй!..
И, приподняв раздвинутые ноги, она обхватила меня ими за талию и прижала к своему животу.
— Нет, — сказал я, освобождаясь, — продолжай думать, что ты сучка, и мы это сделаем по-собачьи.
В Марте мне больше всего нравится зад, — впрочем, как и во всех остальных женщинах.
Она поднялась, повернулась ко мне спиной и задрала платье до пояса.
— Сними панталоны, чтоб я взял тебя в позе левретки.
Тонкая батистовая ткань скользнула к ее ногам. Марта поставила согнутое правое колено на край дивана, наклонилась вперед, опустив голову и руки, и, выпрямив другую ногу, открыла мне свою хорошенькую жопку под балдахином муслиновой юбки.
Ах! Что за зрелище — эта жопка, чуть наклоненная из-за согнутого бедра, поверх прелестных контуров икр, где блестящий шелк чулок контрастировал с матовым оттенком плоти, и эта маленькая лакированная туфелька, наполнившая меня нежным сладострастием.
Я вытащил член и немного поводил им по краям соблазнительно темневшей бороздки.
— Только на этот раз не в зад, дорогой, — попросила Марта. — Я хочу по-собачьи...
И я почувствовал,
