надеть! Хуля нам, пацанам... поебать!
Конечно, им было вовсе не «поебать», и если б кто-то сейчас вдруг возник-появился в пустой казарме и их, возбуждённых и голых, на койке застукал, это было б подобно смерти... кто б им поверил, что они, кайфующие друг с другом, не гомики и не педики — что всё это п р о с т о т а к? Никто б не поверил... и это был бы пипец — в казарме, где одни парни, это был бы полный пипец! Но кто, где и когда видел, чтоб кто-то, на всех парусах беспрепятственно летящий в рай, вдруг взял бы и остановился — по собственной воле сошел бы с дистанции? То, о чём сказал Архип, было хотя и маловероятно, но вполне возможно — кто-то посторонний или даже свой, из роты, мог появиться в этот неурочный час в казарме... и что? Они, Андрюха и Саня, опасаясь быть застигнутыми, сейчас, прерывая своё упоительное занятие, смогли бы спокойно встать, надеть трусы и, пожелав друг другу спокойной ночи, разойтись-разбежаться в разные стороны — и сделать всё это лишь потому, что кто-то гипотетический мог их гипотетически застукать? Да ни за что! Ни за какие коврижки! Ни за какое бабло! Это был кайф — полноценный кайф, и если б сейчас не Архип, а Баклан вслух предположил бы, что кто-то их, возбуждённых и голых, может увидеть-застукать, то «поебать» Баклану ответил бы Архип... только и всего! Собственно, он и ответил — повторил «поебать» вслед за Бакланом.
Баклан, приподняв на локте верхнюю часть тела, нетерпеливо подался животом к лицу Архипа, думая, что Архип возьмёт в рот — пососёт — первым... а потом у Архипа возьмёт в рот он сам, и таким образом они это сделают — это попробуют, но Архип, упреждая Баклана, остановил его на полпути:
— Саня, не так... ложись валетом — и мы друг у друга отдновременно... одновременно, бля, в рот возьмём!
Баклан, не отзываясь, послушно развернулся на сто восемьдесят градусов и, укладываясь боком против лежащего на боку Архипа, одновременно с этим подал своё тело назад, так что лицо его оказалось напротив паха Архипа, в то время как его собственный пах очутился аккурат на уровне Архипова лица.
— Бля, никогда не сосал... — непроизвольно вырвалось у Архипа, и он, приглушенно засмеявшись, легонько сжал пальцами член Баклана у самого основания.
— Я, бля, что ли сосал? — отозвался Баклан, точно также беря пальцами член Архипа — перехватывая ствол у основания, чтобы было удобней направить его в рот.
Возбуждённый, твёрдый, сочно залупившийся член был у Баклана перед глазами, и эта близость чужого, хищно устремлённого в рот члена невольно рождала в душе Баклана странно приятное, непонятно почему волнующее чувство... никогда ни о чём таком не думавший — никогда о подобном не помышлявший и даже с самим собой наедине никогда не предполагавший, что он на такое способен, Баклан вожделённо смотрел на член Архипа, и ему казалось, что его губы наполняются нетерпеливым желанием... а еще от члена исходил специфически мужской запах, но этот запах был не резкий и потому не отталкивающий, а едва уловимый — и тоже странно волнующий... глядя на член, Баклан хотел что-то добавить к сказанному — сказать про то, что он тоже, как и Архип, никогда не сосал, ни у кого ни разу не брал в рот, но в это мгновение он почувствовал, как головка его члена плавно вошла, провалилась в горячее и влажное, сладко обжавшее, и... ощутив это сладостное пленение — осознав, что Архип его член уже в з я л, Баклан, ничего не говоря за ненадобностью что-либо произносить, тут же совершенно непроизвольно потянулся губами к головке члена Архипа, — губы Сани Бакланова коснулись сочной, бархатисто-твёрдой плоти, и он, ни на мгновение не усомнившись в правильности того, что он делает, тут же влажно скользнул губами вперед, насаживая свой округлившийся рот на колом стоящий член Андрея...
Ё-моё!... как же всё это было просто: лежа вот так — «валетом»,
