спать в обнимку, в тесном спальнике. У него еще была свежа в памяти ненависть, которую выплеснула ему в лицо Ольга, прошипевшая на дне рождения мужа, что желает ему загнуться самой страшной смертью. Загнулся, но не он, а ее Олег, его лучший друг. А они, вот остались в одиночестве, и ласково он успокаивает сейчас Ольгу. А его Марины нет, и никогда больше не будет. О, господи!
У него спазмом сдавило горло. Слезы сами собой хлынули из глаз. Ну почему так несправедлива жизнь?! Ведь Марина всего за несколько часов, до своей трагической гибели, обрадовала его долгожданной вестью о своей беременности вдруг... Господи! За что ему такое наказание?! Почувствовав его отчаяние в порыве сочувствия, Ольга села, и не обращая внимания на прохладный ветер, овевающий обнаженное тело, по-родственному нежно и крепко обняла его, прижав к своей полуобнаженной груди. На него пахнуло знакомым запахом духов жены, таким родным и волнующим, что его сердце сдавила невыразимая тоска. Сдавленное рычание вырвалось из его груди.
— Поплачь, поплачь Сереженька, облегчи душу, — ее голос так напомнил ему голос жены, что ему на миг показалось, будто это к ее такой любимой и желанной груди прижималось сейчас его мокрое от слез лицо. Вдохнув будоражащий запах тела, он в порыве благодарности чмокнул Ольгу в грудь. Она охнула и крепко прижала его к себе. Ольга думает, что ненавидит его, потому что влюблена в него, — мгновенно прозрел он. Или притворяется, а ее ненависть, всего лишь обыкновенная игра, густая завеса, за которой она пытается скрыть от него свои истинные чувства. Сейчас, ей незачем прятать их. Им больше ни что не мешает любить друг друга. Господи! Как запутана и сложна жизнь!
Пока он ремонтировал пробитое днище лодки, день прошел незаметно. Слава богу, что в ней уцелел ЗИП. Благодаря ему, он смог наложить многослойную заплату из стеклоткани. Пока эпоксидка схватится, им придется потерпеть еще сутки, а потом можно собираться в путь. Жаль, что мотор утонул. Зато почти полный бензиновый бак, находится на месте. По крайней мере, найдется, чем заправить зажигалку, да и костер быстро разжечь в ненастную погоду. Что, особенно ценно в их положении. Ольга уже была в мешке. Быстро поужинав, он сбросил верхнюю одежду и, чувствуя щемящее беспокойство, расстегнул мешок. Ох, как тепло и тесно в нем. Пришлось плотно прижаться к ней и, черт возьми, возбуждаться, от прикосновения ее таких уютных бедер. А тут еще под руку попала ее голая грудь.
— У меня совсем разорвался лифчик, — как бы услышав его мысли, смущенно прошептала Ольга. — Извини.
От ее извинений ему легче не будет. Какие тут извинения, если к твоей груди прижимается тугая женская грудь, а твердые соски, волнуя, щекочут кожу? Он беспокойно пошевелился и, не зная, куда девать руки, опустил их на бедра Ольги. Какие они упругие! Ну почему она такая женственная и красивая. У нее лифчик порвался. У него самого от трусов остались одни лишь воспоминания. Сегодня переворачивая лодку, присел, а они треснули по шву. Что там щекочет?
Ох, черт! Член вылез из прорехи. Да ведь на ней тоже нет трусов. Значит, щекочут ее волосы. Лучше не шевелиться. Нет сил, терпеть это. И без того, он, кажется, упирается ей явно не в живот и не в ногу. А во что тогда? Что может быть таким мягким и податливым? Ясно что. Почему же тогда она так сильно дрожит?
Что за идиотские мысли? По той же причине, что дрожу я. Ольга, милая, не надо! — Мысленно молил он. — Мне плохо. Мне жутко тяжело лежать ря-дом с тобой, чувствовать тебя и...
— У меня затекли ноги, — виновато прошептала Ольга.
Она шевельнулась и... он начал медленно тонуть, потому что его член, уже давно находившийся в преддверии ее влагалища, растворил ворота и вошел в него. Они лежали, оцепенев, а ее влагалище, то радостно расслабляясь, то, сжимаясь на нем, то понемногу заглатывая его, обильно смазывало его путь.
