обильно текли Тонечкины выделения, щекотно стекая вдоль яичек.
Ощущение близости развязки подкатывало ко мне. Чтобы продлить удовольствие, я попытался отвлечься, открыл глаза и стал в упор рассматривал Тонино тело. Она танцевала на мне известный только ей танец под неслышную никому, кроме нее музыку, закрыв глаза и откинув голову назад. Я бесстыдно разглядывал родинку под ее левой грудью, некрасивый шрам от аппендицита, узелок пупка на впавшем от напряжения животе, влажные волосы на лобке, бритые подмышки. В палатке было душно, и Тонино тело стало покрываться легким потом. Хотя лето только началось, на Тонином теле отчетливо выделялись светлые полоски от лифчика и трусов. «Видно, успела позагорать в огороде», подумал я.
Тонины движения, плавные и ритмичные поначалу, становились все более резкими и агрессивными. Она уже не играла с моим членом, а бесхитростно долбила его, пытаясь заставить меня разлиться морем удовольствия по ее бедрам, но мой орган, перетерпевший ночью, стоял насмерть. Тонечка устала. Она опустила ко мне голову и опершись на руки, остановилась и раздвинула ноги пошире. Теперь я взял инициативу в свои руки. Загнав свой одеревеневший член в Тонино расслабившееся нутро по самые яйца, я обхватил ее попу руками и прижал ее к себе. Теперь мой лобок хоть чуть-чуть, но касался ее самой чувствительной точки — клитора. Не ослабляя объятий, я стал вращать всем своим низом, ощущая головкой члена напряженную матку в женской глубине. Еще чуть-чуть и я был готов кончить. Не хватало какой-то малости. Этой последней каплей стало уже знакомое мне Тонечкино сопение у моего уха. Массаж эрогенной «изюминки» не мог не отозваться в ее душе. Замерев на секунду перед неизбежным моментом выдергивания члена из Тониных сокровенных глубин, я услышал — «Кончай в меня... Можно».
Какая началась бы канонада, если бы каждый мой выстрел в Тонин организм сопровождался звуком праздничного фейерверка! Сначала пара больших залпов, заливших все небо разноцветными всплесками, а потом несколько вспышек помельче опустошили меня, заставив яйца бесследно втянуться вглубь меня. Казалось, что я не кончал, а писал внутрь Тонечки, настолько длительным был этот завершающий аккорд нашей близости.
Дождавшись пока у меня пройдут конвульсии, Тоня свалилась на бок, зажав рукой текущую промежность. Вот так, с засунутой между ног ладонью, Тонечка на четвереньках отползла в сторону и, найдя розовую детскую футболочку, скомкала ее и заменила собственную руку импровизированным тампоном. После этой неэстетичной, но необходимой гигиенической меры, Тоня растянулась на спине и устало выдохнула: — «Уф-ф... Здорово... «. Помолчала и добавила, будто извиняясь — «У меня только что месячные кончились. Можно не предохраняться...»
Мы лежали голые, мокрые от пота, тяжело дышали и пытались сообразить — не слишком ли громко мы шумели в процессе нашего общения.
Вытерев себе промежность футболкой, Тоня оделась и ушла на реку к детям, усмехнувшись — «Пошла душ принимать». Я тут же провалился в небытие, правда, успев перед этим натянуть на себя плавки.
Проснулся я перед самым ужином, когда на костре уже активно булькали котелки с макаронами и чаем, а рядом с костром, на разостланной клеенке стояла открытая банка тушенки и лежали порезанные хлеб и молодые огурчики из Тониного огорода. «А кто дрова собирал?» — смущенно спросил я у детей, сидевших вокруг костра. «Мы собирали», — радостно отвечали дети. Видимо, Тоня, проявила недюжинный талант воспитателя, организовав детей в качестве подсобных рабочих, чтобы дать мне возможность побольше поспать. Надо, правда, признать, что все это было явно в ее же интересах...
После ужина мы всей нашей дружной компанией пошли к большому костру, где под гитару, переходящую из рук в руки, народ нестройно пел про брезентовые бока бригантин и душистые гроздья
