первородную свирепость, заставляющую их нестись в бой и разрывать врага на части. Орки считают волков одними из лучших помощников в боевом деле, и им было необходимо знать всё.
С того момента, как мне открыли доступ к загону, я стала писать только там. Я даже не пряталась за деревья или кустики, которых, впрочем, было немного, я присаживалась рядом с другими самками, мимо нас ходили самцы, но я совершенно их не стеснялась, ведь для воргов было неважно, как я писаю, для них это абсолютно естественно. А орки не смотрели за мной, так как боялись подходить в вольеру близко. Вокруг ... него почти всегда было пусто, это была территория шаманов, друидов и опытных охотников, только они безбоязненно контактировали с волками. Но так как обострился конфликт в Азшаре, на севере от Оргриммара, туда были отправлены основные силы, лучшие воины, Степи опустели, и я была всегда наедине с волками. Честно говоря, они меня сильно пугали своей свирепостью и маниакальным желанием рвать и кусать, но я была твёрдо убеждена, что это всё влияние орков, которые сами прокляты на вечную жажду крови, а настоящие инстинкты воргов не такие безжалостные.
Мне нравилось с ними общаться, я узнавала много нового для себя, но не для ордынцев. Я старалась по возможности пересказывать слова воргов не полностью, чтобы не дать врагу полностью овладеть волчьей силой, иногда перевирала слова. Ох, это всё, что я могла сделать в моём положении — дренейка корила себя за помощь орде. — Мне так стыдно! — она закрыла лицо руками и заплакала. Иэлли стала утешать её, что ничего большего она и не могла сделать. Успокоившись, Эйя продолжила:
— Общение с воргами стало моей отрадой, я была счастлива разговаривать хоть с кем-то, с орками я общалась только по необходимости, когда они расспрашивали меня обо всём, что я узнала. Иногда я молчала, и они меня били. А я, слабая трусиха, — глаза дренейки снова наполнились слезами, — сразу выкладывала им всё, не в силах больше терпеть боль.
Я стала проводить всё больше времени с воргами. Заметив это, орки стали сокращать мне доступ к вольеру, ограничивая моё время там до нескольких часов в день. И я с нетерпением ждала этих нескольких часов, скучая в своей камере. И, как я уже сказала, я стала писать только у воргов, потому что там просторно и спокойно. Иногда мне приходилось терпеть много часов, сидя в своей камере и ожидая, когда же снова меня отведут в вольер. Я невыносимо хотела писать, ходила по камере, стараясь не смотреть на миску, которая, по обыкновению, стояла в углу. Даже смотря в другую сторону, не видя миски, я ощущала запах её ржавчины вперемешку с терпким запахом застоявшейся мочи. Моей мочи, — дренейка покраснела. — Я чувствовала этот запах и вспоминала, как я ходила в эту миску, неудобно приседая не до конца, боясь дотронуться кожей до грязного металла. — Её слушательница сочувствующе закивала, понимая, каково было девушке, и, представив этот момент, поморщилась. — А извращенец-надзиратель всякий раз смотрел за мной, как я, с трудом удерживая равновесие, корячилась над маленькой миской, еле попадая в неё своей струёй, иногда писая в самый краешек, отчего струя разбиваясь об узкий ободок, разбрызгивалась в стороны, попадала на мою кожу, одежду и хвост, и меня передёргивало от омерзения! Я даже не видела что творится между моими ногами, я сидела, расставив копыта, но сжав коленки, и только приблизительно представляла, куда я своим телом направляю мочу, слыша только звон металла, отзывающегося на бьющую в него жидкость. Но я знала, что орк, стоящий по ту сторону решётки, видел всё! Я сидела к нему боком, и он видел мою неуклюжую позу, мою струю, бьющую как будто из-под хвоста, как у кошки (Эйя слабо улыбнулась, представляя, что она действительно со стороны была похожа на писающую кошку, только сидела она на корточках, а не на четвереньках), слушал журчание и злорадно смеялся, зная, как
