тела, и маленькая дренейка очень их боялась и отходила в самый угол душа, где надеялась стать незаметной. Кровавые эльфийки были очень хрупкие, с гладкой бледной кожей, но вместе с тем по стервозности даже превосходили сокамерниц. И, ко всему прочему, Эйя не понимала ни слова из того, о чём говорили ордынцы.... Её надзиратели изъяснялись по большей части жестами, и только так дренейка их понимала, и, как бы она, быть может, хоть чуть-чуть, ни хотела подружиться с одной-двумя самыми спокойными заключёнными, чтобы хоть как-то сгладить своё одиночество, она всё равно не смогла бы этого сделать. И от этого ей становилось ещё более одиноко.
Но особое внимание дренейка уделила походам «по-маленькому», так как это доставляло ей самое большое неудобство. Эйя со слезами жаловалась, как это было противно — писать в ржавую миску, которую её саму заставляют выносить раз в день. А орк-надзиратель смотрел на неё каждый раз, когда она присаживалась над ёмкостью, и слушал, как она писает!
— Я его ненавидела! — голос шаманки звенел от сдерживаемого гнева. — Когда я писала, мне казалось, что меня слышит весь Оргриммар, так оглушительно моя моча барабанила по металлической ёмкости! Я мечтала сделать что угодно, лишь бы писать неслышно. Я не могла понять, как не стесняются писать ордынки, каждый час я слышала, как какая-нибудь заключённая, захотев писать, шумно журчит в миску, а надзиратели тут же подскакивают к её камере и со смехом переговариваются, глядя на неё. Иногда я слышала ответные женские выкрики, наверное, просьбы отвернуться, не смотреть, но орки только улюлюкали. А потом девушки проходили мимо моей камеры, в сторону сточной дыры, куда сбрасывается весь мусор, неся в руках свои миски, наполненные до краёв их оранжевой мочой, слабо пахнущей пряной металлической ржавчиной, и я не видела на их лицах смущения, только покорную необходимость. Но мы с тобой по-другому воспитаны, — сказала она Иэлли, и та согласно закивала: стыдливые дренейки всегда писают скрытно, лишь бы никто не увидел, чтобы не быть niaalssi [дрен. пренебреж, «ссыкушка"]; а если рядом кто-то есть, но терпеть уже невмоготу, когда счёт идёт на секунды и перед девушкой стоит только один вопрос — успеет ли она стянуть трусики и присесть, или же она промочит всю свою одежду под животом? — они делают всё, чтобы пописать бесшумно, пусть для этого даже придётся выдавливать из себя лишь тонюсенькую струйку, изо всех сил не давая мышцам уретры растянуться под распирающим их напором мочи. А иногда особо нетерпеливые, спешащие, или же ужасно долго терпевшие дренейки, которые чувствуют, что ни за что на свете не смогут сдержать поток и будут сейчас писать в полную силу, присев, разводят коленки и в открывшееся пространство просовывают ладошку, и мягкую кожу сразу начинает обогревать ласкающий ручеёк; быстро заполняя согнутую ковшиком ладошку, не помещающаяся в маленькой ёмкости моча, подгоняемая новыми и новыми вливаемыми порциями жидкости, следуя изящному направлению пальцев, сжатых четырёхгранной лодочкой, выливается ровным водопадиком на землю, под ноги дренейке. Девушка перестаёт что-либо слышать и видеть вокруг себя: её струя теперь бесшумно выливается из ладошки, слышно лишь лёгкое посвистывание маленькой дырочки, из которой хлещет непосильно широкий для неё поток (и девушка, спрятав своё пылающее личико свободной, сухой и чистой ладошкой, от всей души надеется, что находящиеся рядом с ней, но, к счастью, не видящие её дренеи, примут этот тихий свист за завывания ветерка, щекочущего листву деревьев), от жгучего стыда у неё темнеет в глазах, она теряет голову, почти перестаёт понимать, что она делает, и только горячая моча, омывающая руку, не даёт ей лишиться чувств. Быстро заполняющая её ладонь, и, не успевающая вытекать из треугольной формочки, составленной средним, указательным и безымянным пальцами девушки, разнузданная
