возлюбленных до самого «Большого Взрыва». Единственное исключение составляли репетиции самого «Взрыва», где присутствовал Ржавчина Гордон, строго следивший за стабильностью пар. Каждую неделю девушкам выдавались противозачаточные пилюли, за глотанием которых ревностно следил тот же Гордон, вычеркивая глотавших из списка. Венерические болезни никого не беспокоили.
Вначале Дэйв с Мирандой яростно отмежевались от разврата. В первые неделю-две, когда их поглотила эйфория долгожданной близости, это было нетрудно. Но потом... Почти каждый день они видели обнаженных юношей и девушек — все новых и новых, разной внешности, роста, цвета волос и глаз, с разной формой плеч, грудей, бедер, гениталий, большей частью очень и очень красивых — потому что от плотского буйства тело расцветает, как цветок под ливнем. Эти юноши и девушки совокуплялись на их глазах, и Дэйв с Мирандой ловили градус их возбуждения, дышали и пульсировали с ними в едином ритме, — и многие, многие лица, голоса и тела навязали в памяти новыми дразнящими впечатлениями, и бежать от этого было некуда.
На первых порах они боялись говорить на эту тему, но потом впечатления накопились в них и стали без спросу просачиваться в разговоры — вначале намеками, а потом все более и более откровенно, пока наконец не вылились в долгие, волнующие обсуждения партнеров:
— А Кэти? Как тебе она? Она такая полненькая, но без жира, и она так отдается — всей душой... Прямо выплескивается, когда кончает...
— Она еще мычит так смешно... У нее очень красивая грудь. У меня мурашки по коже, когда...
— Ну, Миранда, у тебя красивей, вот честно!...
— Зато у Лайзы грудь так грудь! Торчком до потолка, и каждая больше головы...
Они с удивлением заметили, что девушки одинаково возбуждают их обоих, тогда как к парням Дэйв был совершенно равнодушен (хоть вид мужских гениталий и щекотал ему нервы). Дэйв знал, что женские тела мучат Миранду мечтаниями, которых она не подозревала в себе, и разрывался между ревностью, необъяснимым желанием увидеть ее в объятиях у девушки и стеснением, мешавшим откровенно говорить с ней об этом.
Девятого июня ей стукнуло восемнадцать. Девушки вечно умилялись ее красоте, веснушкам и медным локонам, сюсюкали и возились с ней, как с маленькой, — и конечно, выпытали у нее про день рожденья. Утром к ней подошла Лайза, расчмокала ее в веснушчатые щеки и сказала, что в ванной ее ждет сюрприз.
— Но, Лайза... а...
— Нет-нет, что ты! Никто не будет тебя домогаться, не бойся. Никакие парни, я имею в виду, — хитро добавила она, и Миранда затрепетала, хоть все еще и не догадывалась, в чем дело. Девчонки, подошедшие сзади, захихикали. — Дэйва тоже приглашаем. В качестве зрителя.
— Зрителя чего?
— Увидишь. Идем!
Девчонки с визгом и тисканьем потащили Миранду в ванную, а за ними шел Дэйв, чувствуя щекотку в груди. Когда они пришли, девчонки заставили Миранду раздеться догола, оголились сами, усилив щекотку Дэйва во сто крат, и уложили удивленную Миранду на надувной матрац. Лайза встала над ней на корточки, распахнув свой бутон на обозрение Дэйву, подняла какой-то большой кувшин — и Дэйв ахнул: на рыжую макушку Миранды вылилась и растеклась по ее голове чернильно-черная струя...
— Ааааа!!! — закричала Миранда, мотая головой и разбрызгивая струю по девичьим ногам и бедрам, — Что это?! Пустите! Пустите!...
— Глупышка, ну чего ты? успокойся, — придерживала ее Лайза. — Лизни! Облизнись!
Миранда облизала губы, залитые черной массой.
— Шокола-а-ад?..
— Ну! А ты верещишь, будто тебя смолой поливают. Вытянись, расслабься... вооот таааак... — Лайза лила шоколад на голову, плечи и грудь Миранде — и тут же размазывала по телу, нежно массируя его сквозь липкое месиво, в сгустках чернильно-черное, на коже темно-коричневое. Миранда на глазах превращалась в жуткого чертика, в липкого, блестящего резинового болванчика, и томная щекотка
