Андрей называется «товарищем сержантом», и никак иначе... да и как может быть иначе — с какой стати? Как сказал здоровенный рыжий прапорщик на вещевом складе, где они из одного угла в другой переносили какие-то ящики, «тут вам не там»... по-военному сказал — лаконично и просто!"Солдат бежит, сколько может, а когда не может, то бежит столько, сколько нужно»... армия, короче! Имени второго сержанта Игорь всё равно не знает, даже если бы, подойдя к окну, он в окно его увидел бы, — второй сержант, стоящий рядом с Андреем, является командиром отделения другого взвода и к Игорю прямого отношения не имеет... но Игорь к окну не подходит — и потому ни «чужого» сержанта, ни «своего» он не видит: сидя за столом — глядя отрешенным взглядом в настежь распахнутое окно, Игорь думает о том, как через несколько дней его письмо, сейчас лежащее перед ним, будут читать вечером дома... и неожиданно — совершенно неожиданно — на глаза его наворачиваются слёзы... внезапные, еще пару минут назад немыслимые слёзы, — кто бы мог подумать! Игорь никогда не был ни ботаником, ни избалованным маменькиным сыночком — никогда, даже в детстве, он не плакал... и хотя по складу души он был скорее мечтателем, чем прагматиком, по складу характера он не был сопливым хлюпиком, и хотя по складу характера он был в большей степени «домашним», чем «уличным», он никогда не чурался шумных компаний, и хотя у мамы-и-папы ребёнком он был единственным, а у бабушки-с-дедушкой внуком любимым, его никогда не пытались утопить в патоке обожания, — как ни крути, а Игорь был самым обычным парнем, и вот — на тебе... эти слезы, вдруг навернувшиеся на глаза, его самого одновременно и озадачивают, и не на шутку пугают: торопливо, пока никто не вошел — никто не увидел этой внезапно нахлынувшей слабости, Игорь скользящим движением ладони смахивает слезы с глаз и, по-мальчишески шморгнув носом, до боли закусывает губу, впервые в жизни почувствовав — со всей остротой осознав — как бесконечно одинок он вне родного дома...
«Здесь вам не там»... и это — так: вся предыдущая жизнь — с её привычками и увлечениями, вкусами и запахами, интересами и заботами — не просто одномоментно прервалась, а в один миг испарилась, исчезла, невозвратимо сгинула прочь, и теперь — в наступившей новой жизни — нужно вскакивать в шесть часов утра, пулей вылетать из казармы на построение, бежать, задыхаясь, кросс... и потом весь день, подчиняясь чужой воле, крутиться белкой в колесе, на любой приказ отвечая «Есть!», и при этом весь день, от подъёма и до отбоя, быть под прицелом сержантских взглядом, на любое индивидуальное движение спрашивая у сержантов разрешение, — еще вчера он сам распоряжался своим временем, а теперь этого времени — личного времени — есть максимум час, да и то этот час есть у того, кто за весь день не получил ни одного замечания... но даже если за весь день ни одного замечания не получил, всё, что можно сделать в личное время — это посидеть перед телевизором в комнате досуга; ни песен любимых групп, ни интернета... ничего здесь нет; садиться, а тем более ложится на койки в течение всего дня категорически запрещается, и ещё много-много чего запрещается — нельзя делать практически ничего из того, что он привык делать дома, совершенно не задумываясь, можно это делать или нельзя, и всё это теперь новая реальность, к которой нужно привыкать — с которой нужно жить, — Игорю, невольно обезличенному первыми днями пребывания в армии, вдруг кажется, что он никому не нужен, и это внезапно возникшее чувство бесконечного одиночества в мире, где все такие же точно, как и он сам, обезличенные песчинки, кажется Игорю настолько неоспоримым, что он, глядя невидящим взглядом в настежь распахнутое окно, за которым бушует весна, еще сильнее закусывает губу, боясь расплакаться — разреветься —
