металлических боков родной и единственной крошки. Той самой, рычащей мотором под двумя придурками, решившими вдруг заняться экстремальным сексом в пяти метрах от самой крупной трассы между двумя штатами.
— Запретная зона, Сэмми, запретная! — нервничает Дин, дёргаясь, крутя задницей в вероломно сползающей одежде.
Ловкие длинные пальцы стягивают джинсы с крепкой задницы вместе с боксерами, и Сэм, с нечеловеческой силой придавливая брата одной рукой к капоту, опускается на колени. Впивается зубами, кусает, рычит громче выжимающей 180 миль Импалы, всасывает кожу в рот вместе с проступившей кровью. И сосёт, лижет языком укус, грубо дрочит Дину, ни на секунду не забывая удерживать его в неподвижном состоянии.
Я на пляже, представляет Дин, на нудистском пляже, справа четвертый размер, слева третий, но зато какая попка; идёт брюнетка, талия такая, что кое-кто в Голливуде упал бы в обморок от зависти. И рыженькие, и блондинки, хотя и не в его вкусе, но зато сколько секса и грации, и пляжный волейбол, без него никак. В 17 лет, во время надвигающегося на Коннектикут шторма, когда Сэм впервые убежал, это помогало. Бросившись на поиски брата, в чем был — полумокрые от пота после отжиманий спортивки, да драная черная футболка тогда ещё без названия любимой группы на груди — Дин представлял себя где-нибудь в Египте, и было так жарко, что любой, даже самый маленький ветерок, как тот — 150 миль в час — казался приятным.
Физиология. И сжигающий лёгкие, нагретый жаром Сэма до температуры кипения воздух. И дурь в голове, и зажмуренные глаза, и судорожно сжатые ягодицы, и только гордость, мешающая бёдрам поддаться вперед, в объятия совсем по-девчачьи мягких, немозолистых пальцев. Дин не винит себя в том, что возбудился, он бы скорее заволновался, если бы после продолжительного стимулирования нужный орган не проявил должного интереса к происходящему. И опять же, всё можно списать на мысли о девочках. О девочках, чьи нежные, полные груди так приятно держать в ладонях, и, мать нашу общую, Сэм, ты какого хуя делаешь?! Паника и ощущение, схожее с раскалённой кочергой, задвинутой в задницу. Не то, чтобы Дин раньше испытывал на себе что-то подобное, но с чем ещё можно сравнить чувство, от которого в глазах мутнеет, вены отчетливо выступают на шее, а к горлу поступает тошнота?
— Убьюююююю, — сквозь зубы шипит Дин, а Сэм вколачивается, стонет от удовольствия, отпустив заломленную руку брата, парализованного болью.
Яйца Сэма шлёпают Дина о ягодицы с каждым толчком, руки мнут бока с всё той же невероятной силой, и Дин орёт в голос, мычит, кусая собственную кисть. С отвратительно умиротворённой улыбкой на ставшим совсем чужим лице — безумный блеск в красных от полопавшихся сосудов глазах — Сэм кончает. Валится на обочину, лениво застёгивает ширинку и, достав кольт, терпеливо ждёт, пока Дин дрожащими руками освобождает свои ноги от ремня, натягивает на себя одежду и выравнивает дыхание.
— В машину, — глухим, не Сэмовым голосом, приказывает Сэм, приставляя к своей голове оружие, и молча садится на заднее сидение.
Дин заправляет футболку за пояс, прищурившись, смотрит на указатель «Добро пожаловать в Линкольн», и, собрав всё своё мужество, чтобы позорно не упасть от слабости, забирается на водительское место. Пока у него остался хотя бы один шанс, он будет верить, что в Сэмми вселилась нечисть, не реагирующая на святую воду, упоминание Христа и спокойно разгуливающая под гигантскими ловушками дьявола. Пока у него остался хотя бы один шанс спасти брата и прекратить этот безумный райд через все Соединённые штаты, он не будет верить в то, что демоны говорят правду.
E-mail автора: zareckaya@list. ru
