роскошными девицами, за дверью № 100, во вторых ты попадешь туда куда попасть вовсе не собирался, в третьих, уже после всего этого, тебя ждет встреча с мужиком, вот с такой вот огромной валыной, ну и наконец, придет время, и ты еще вспомнишь, а этих моих словах.
Сказав это мужик-гадалка хлопнул меня по плечу и расхохотавшись двинул прочь. Видимо она, то есть он, действительно имел дар в ясновиденье, ведь как еще, можно было объяснить известный жест с поднятием к верху среднего пальца, словно отвечающим мне на все то, что я о нем тогда подумал.
Думая о напрасно потраченном юS, вспоминая слова брата, а том, что не стоила брать в данную плоскость деньги, я наконец-то постучался в дверь, ведущую в обитель наслаждений. Вскоре она открылась и на пороге предстала действительно очень симпатичная девушка.
— Пароль, — просто и коротка, сказала она, не без интереса разглядывая мою персону.
— Питер Маринье ко... , BCC уро... , долой тоталитарный мир, свободу независимым программистам и их оху... разработкам.
Девушка кисло улыбнулась.
— Не правда ли глупо, вроде бы умные, взрослые люди, а такую хинию придумали. Удивительно, зачем BCC вообще на них охотится, — ведь дети.
— А здесь нет... — недоговорив, я с опаской бросил взгляд за спину.
— Ну, что вы, люди в желтых ботинках здесь не появляются, — поняла меня и без лишних слов девушка. — Не о чем не беспокойтесь... проходите.
Она отстранилась, и я вошел внутрь.
Ну что я могу сказать. Не всегда то, что снаружи соответствует тому, что находится изнутри, не всегда, что внутри соответствует тому, что находится снаружи. У любой монеты есть, по крайней мере, две стороны, и комната в которой я после небольшого приключения оказался как раз таки, была ее блестящей. Метров восемьдесят свободной планировки были обделаны в пух и прах, и могли похвастаться мебелью необычных пластических решений и витиеватостью форм, по задумке, точно, воедино сросшихся с общим пространством интерьера; стены комнаты были обиты розовой и голубой тканью, с которых на меня, помимо искусно вытканных по ним цветов и стай птиц смотрели и древние японские миниатюры, изображавшие сцены соития, и галереи эротического черно-белого фото, в стилистике которого угадывался шестидесятый год прошлого века; на полу же, то тут, то там, были повсюду разбросаны небольшие коврики, придававшие пространству уюта; также снизу верх, росли высокие, но в тоже время и узкие фарфоровые вазы, некоторые из которых достигали человеческого роста; розы самых разнообразных оттенков от белого вплоть до почти черного, — бардового цвета, выглядывали из них дышащими свежестью нераскрывшимися бутонами. Эти вазы на грани хауса и гармонии со всех сторон как бы обступали округлое, с позволенье сказать, ложе, и хоть оно было сокрыто от глаза занавесями, свисавшими самого потолка, и огибавшими его по периметру, можно было предположить, что оно настолько огромно, что на его территории мог бы развить свою деятельность и сам Нейрон. Но все это великолепье, как великолепье блестящей оправы, меркло, с видом двух девушек принимавших меня, — истинных бриллиантов этого ожерелья. Нет, конечно, мой младший брат был несколько склонен к крайностям, у него была выраженная потеря корректной ориентации, и оттого он уже дважды бывал в доме для деградированных, — что еще можно ждать от человека три года проведшего на Марсе, но независимо от этого, в чем-чем, а в женщинах, король виртуальных борделей, надо признать, разбирался. Саша была блондинкой, Ксюша брюнеткой, обе предстали передо мной в халатиках на манер японского кимоно, обе были примерно одинакового, — среднего, для слабого пола, роста. Ту, что была блондинкой, звали Саша, она была тонка в кости, очень стройна и крайне изящна, в ее облике чувствовалась дыханье весны, формы другой, — брюнетки Ксюши, напротив
