ладонь и выпрямилась, подхватывая корзинку. — Но если вы говорите, что так... мне и впрямь очень нужны башмачки, падре Климент! Как долго мы будем ходить? Повар шевалье Лабрадора назначил доставить фрукты не позднее обеда...
... В обитель падре Климента свет входил притеняемый лёгкими тканными занавесками в пол окна. Огюста стояла в некоторой растерянности посреди этой довольно просторной комнаты и озиралась по сторонам, когда падре озабоченно пощипывавший её всю дорогу за зад в порыве страстей припал перед ней на четвереньки и обнял за талию:
— Огюста!
— Падре? — она изумлённо смотрела на выпростанный из складок сутаны хуй святого отца.
Священник порывисто вздёрнул подол её летнего платья до пояса, в один миг обнажив весь прекрасный девичий стан его нижнею половиной, и бережно хранимая корзинка Огюсты выпала у неё из рук, просыпая по полу спелый агат виноградных гроздей.
— Готова ли ты к примерке, дочь моя? — падре Климент прижимался порозовевшей щекой к мягкой грудке юной фруктовщицы и поглаживал мягкий белый живот всей ладонью, касаясь иногда плотных рядов вьющихся кудряшками завитков на пухлом лобке.
— Падре... ах... я готова... но где же башмачки, мой святой отец? — Огюста чуть отстранялась от его пылающего счастьем лица добродушного гипопото, а по её собственным щекам проливался румянец переживаемого волнения.
— Не будь столь нерадива, Огюста, дочь моя — я привёл тебя к цели, осталось лишь протянуть твою чудесную ручку и взять!... — святой отец приослабил хватку и положил ладонь под округлую попу. — Не подумав совсем, я задвинул их под мой спальный настил — наклонись... Да-да, несравненные токайские башмачки где-то здесь... или здесь...
Огюста склонилась с готовностью, протягивая ручку вперёд под ложе обители, а падре Климент спешно закинул подол её на согнутую спинку и ухватился руками за пышные белые бёдра.
— Девственна ли ты, раба божья Аугуста, признайся мне?! — возгласил падре, сжимая в кулаке вырывающийся вперёд в полной готовности надутый конец, лишь едва поводя им меж нежными створками омохначенной девичьей раковины. — И собираешься ли, если так, выйти замуж целой девою?
— Девственна, девственна! — возгласила Огюста из-под настила. — Но где же башмачки, падре Климент?
— Разве нет?... — отдыхая от прилива безумной страсти грозившей окончить всё быстро и суетно, произнёс святой отец и отпустил голый зад фруктовщицы: — Как не быть? А вот тут поищи!..
И разоблачился на полную уж, пока прекрасная юная девушка с голым задом нашаривала руками под столом пустоту. Каштанно-коричневые кудри темнели под белою жопою, средь волос было мокро в пухлых губах, и падре Климент, объяв вновь, потащил её прямо задом к окну братской исповедальни, которое зарешёченным проёмом выходило в обитель. В окошке давно уже мельтешили кулаками у животов два ученика падре Климента из новоявленной пиздобратии — Пьер и Ришар. Падре послал им строгий в напуске взгляд \"Съебитесь, негодные! \» и теперь поудобней умащивал белую задницу Огюсты прямиком перед решёткой окна, чтоб умелькнувшим и тут же вновь появившимся за его спиною ученикам было удобней смотреть на весь разворот полюбовного действа.
— Но, святой отец!... — перепугалась вдруг вся Огюста, почувствовав, как разворачиваются в мужских лапах её объёмные ягодицы. — Башмачков нигде нет!
— Ах ты засранка какая, измазанница! — себе в удовольствие охнул падре Климент, обратив свой взор в раскрытую широкую щелину беложопой девки: Огюста, сходив в подворотне, не нашлась, чем себя утереть и прибраться расчитывала лишь по возвращеньи в лавку — редкие волосы слиплись теперь и пространно омазались во время ходьбы. — Хороша ты, Огюста, дитя моё, не тревожься — будут тебе башмачки!
И,
